Нибур, Зеетцен, Буркгардт. Три имени, три характера, три судьбы. И три подвига. Подвиги совершаются по-разному. Одни — на поле боя. Другие — в тиши кабинета. Третьи — на нелегкой стезе странствий.
Может быть, кому-то люди, описанные в этой книге, покажутся ничтожными островками в безбрежном море мировой науки. Шел человек рядом с ослом, смотрел по сторонам и считал шаги. И не жалкое ли это зрелище? А может быть, именно потому и значительны эти люди, что не были они защищены мощью государства и броней техники и ничто не поддерживало их, кроме собственного интереса и увлеченности?
Тогда, возможно, кто-то спросит: не во имя же собственного удовольствия и не для удовлетворения любопытства они жертвовали жизнью? Но кто способен определить, где кончается любопытство и начинается исследование? Они, наверное, так же соседствуют друг с другом, как удаль с подвигом.
И характеры, и импульсы к путешествию у всех троих были разные. Один сурово выполнял свой долг, не думая о славе; другой, нервный и впечатлительный, был непомерно честолюбив; третий метался в поисках своего места на земле. Но все трое были одинаково охвачены страстью наблюдать и собирать, одержимы идеей научного познания неведомых стран, все трое самоотверженно делали свою работу. Они как единое целое, ибо имя им — Путешественник. Путешественник во славу Науки.
Так кто же они все-таки — путешественники или ученые? Эти два понятия не разделить.
Они родились на стыке эпох Просвещения и романтизма и были истинными детьми своего времени. Их методы порой еще наивны, их суждения и выводы принадлежат всей науке. Это потом наука начнет дробиться, распадаться на более узкие области, часто почти не соприкасающиеся друг с другом. Картографы и географы, астрономы и астрофизики, геологи и геодезисты, ботаники и зоологи, этнографы и лингвисты — каждый из них начнет заниматься своей, и только своей областью науки. Нибур, Зеетцен, Буркгардт прошли пешком тысячи миль, преодолели горные хребты, пустыни, моря во имя того, чтобы расширить наши представления об окружающем мире. Чего же они достигли на той части земного шара, которую избрали для изучения? Заполнили белые пятна па картах, произвели метеорологические наблюдения, собирали естественнонаучные коллекции, описали быт, правы, культуру арабских народов с их городами, племенами, религией, открыли памятники исчезнувших цивилизаций, составили словари диалектов и наречий, поведали о торговых связях и общественных отношениях — поистине послужили всей науке.
Они перевидали тысячи мест. Но имя каждого из них осталось в истории мировых открытий связанным с определенным местом — тем, о котором он сообщил первым. Буркгардт —сооткрыватель Петры и Абу-Симбела, бытописатель бедуинских племен Аравии. Зеетцен — исследователь руин Декаполиса, первый европеец, обошедший все Мертвое море и раскрывший его тайны. Нибур первым начал изучение южноаравийской цивилизации, и специалисты поныне пользуются картами, им составленными. Нибур и Зеетцен заложили основы сабеистики. Многие тайны Аравии не раскрыты до сих пор, и мы продолжаем гадать, где же они были, владения легендарной царицы Савской. Для археологов Аравия — это целина, глубинная часть ее практически неизвестна и вот уже почти двести пятьдеся лет ждет нового Нибура.
Но даже там, где путешественники проходят не впервые, они все равно сохраняют для нас определенный срез общества во времени и в пространстве, навечно запечатлевают не какой-нибудь, а именно этот момент, иными словами, делают то, чего не дано свершить никому до них и никому после.
Имена путешественников часто забываются. Труд поэта или художника — на виду, их произведения знают и помнят миллионы людей. А кто помнит географов, если их имена не присвоены открытым ими землям? Наши герои — не художники, и их книги — не развлекательное чтение. В своих отчетах и дневниковых записях все трое следовали незыблемому правилу — быть искренними и правдивыми. Художественное приукрашивание в описании экзотических стран было им чуждо. Этот жанр утвердится потом, и, как бы он ни был занимателен, еще неизвестно, полезна ли такая художественная изобретательность, порой граничащая с вымыслом.
Путешествия Нибура, Зеетцена и Буркгардта имели много аспектов. Научный нам понятен. Существует еще и нравственный аспект. Знакомство с иными народами все трое осуществляли на уровне высшего гуманизма. Рискуя жизнью сами, они старались никогда не подвергать опасности других. Их доброта и мудрость, внутренний такт и интеллигентность помогали им глубоко проникнуть в характер неведомого мира.
Их маршрут проходил среди развалин. Сколько великих цивилизаций увидели они разрушенными до основания в результате безрассудных войн, агрессивных походов, попыток завоевания чужих земель! Древние египетские царства, Ассирия и Вавилония, Набатея и Ханаан и, наконец, Римская империя полегли в землю чудовищными слоями руин и обломков. Следы великолепного зодчества, замечательной письменности ищут потомки, воссоздавая историю жизни на нашей планете. Потому что прошлое — это опыт человечества и без прошлого не существует рода людского. Нельзя стереть с лица Земли содеянное предками. Но не грозит ли такая же участь и нашей цивилизации, если не будут вовремя остановлены силы разрушения? Разве не к этой мысли приводит увиденное нашими путешественниками?
На земном шаре обнаружены еще не все следы прошлого. Сколько неразгаданных тайн хранит история человечества! Сколько неизведанного предстоит открыть нашим потомкам! И в то, что мы знаем сейчас, и в то, что мир узнает в будущем, немалую лепту внесли эти три человека — Карстен Нибур, Ульрих Зеетцен, Иоганн Буркгардт.
Карстен Нибур (нем. Carsten Niebuhr, также Karsten Niebuhr, 17 марта 1733 — 26 апреля 1815) — немецкий учёный на датской службе. Прославился как путешественник по арабским странам; его книги содержали ценнейшие для своего времени сведения о природе, истории и экономике арабского мира.
Карстен Нибур, известный математик, картограф и натуралист, вошёл в историю как единственный выживший участник знаменитой датской экспедиции в Аравию. После трагической гибели шведского ботаника Пера Форссколя в этой экспедиции, Нибур взял на себя миссию по подготовке и изданию его трудов. Он также является отцом выдающегося немецкого историка Бартольда Георга Нибура.
Карстен Нибур родился в 1733 году в крестьянской семье в деревне Людингворт (ныне часть Куксхафена, Нижняя Саксония). Его образование было весьма скромным; после нескольких лет учёбы он вернулся к крестьянскому труду. Однако Нибур не прекращал самообразования, проявляя особый интерес к математике. Ему также удалось приобрести ценный опыт в топографических и землемерных работах.
В 1760 году один из знакомых Нибура предложил ему присоединиться к научной экспедиции, организованной под патронажем короля Дании Фредерика V. Целью экспедиции было всестороннее изучение природы, этнографии и экономики Египта, Аравии и Сирии. Нибур с готовностью согласился и посвятил оставшееся до начала путешествия время углублённому изучению математики и арабского языка.
Экспедиция (1761–1767). Экспедиция отправилась из Дании в январе 1761 года. Прибыв в египетскую Александрию, участники поднялись по Нилу, а затем из Суэца Нибур совершил восхождение на гору Синай. В октябре 1762 года экспедиция отплыла в Джидду, откуда по суше добралась до города Моха в Йемене. Здесь, в мае 1763 года, скончался филолог Фредерик Кристиан фон Хауен. Вскоре после него, в июле, умер шведский (финский) натуралист и философ Пер Форссколь (1732–1763), один из «апостолов Линнея».
Оставшиеся члены экспедиции посетили Сану, столицу Йемена, но из-за неблагоприятного местного климата, пагубно влиявшего на их здоровье, вскоре вернулись в Моху. Примечательно, что Нибур был одним из немногих, кто не испытывал серьёзных проблем со здоровьем. Вероятно, это было связано с тем, что он принял местную одежду и пищу.
Из Йемена экспедиция, сократившаяся до трёх человек, направилась в Бомбей. В пути скончался художник, а вскоре после прибытия в Индию — хирург. Таким образом, Карстен Нибур остался единственным выжившим участником экспедиции. В Бомбее он провёл 14 месяцев, а затем через Маскат, Бушир, Шираз, Персеполь, Кипр и Константинополь вернулся в Копенгаген в ноябре 1767 года.
По возвращении в Копенгаген Нибур несколько лет служил в датской армии, а в 1776 году перешёл на гражданскую службу.
Он опубликовал несколько книг с подробным описанием своих путешествий, которые ещё при его жизни были переведены и изданы в других странах. Кроме того, Нибур взял на себя труд по редактированию и публикации в Копенгагене двух работ своего друга Пера Форссколя, посвящённых преимущественно описанию растений Египта и Аравийского полуострова: «Descriptiones animalium, Flora Aegyptiaco-Arabica» (1775) и «Icones rerum naturalium» (1776).
…
Встреча с мусульманским миром
19 июля 1761 года в Смирне путешественники пересели на турецкое судно, отправлявшееся через Дарданеллы и Мраморное море в Константинополь. Это было прощание не только с командой корабля, вместе с которой было пережито немало трудных дней, но и со столь милой сердцу Европой. Какому бы риску ни подвергались они на датском корабле, до этой минуты они находились в привычном окружении. Что же ожидало их теперь?
30 июля судно вошло в Золотой Рог. Нибур чувствовал себя все хуже и хуже, и поэтому вся прелесть и своеобразие столицы Османской империи на этот раз прошли мимо него. Он с трудом выбрался на официальный приём у датского посла Гейлера, в резиденции которого они жили. Важнее всего ему было поправить здесь свое здоровье. Заботливый и гостеприимный Гейлер расспросил участников экспедиции о ближайших планах, выхлопотал им у султана паспорта, дал рекомендательные письма к египетским властям. В то время на проезд по землям Османской империи требовалось дозволение султана.
— Вы очень неразумно одеты, — в заключение беседы сказал Гейлер. — На что похожи ваши наряды!
Путешественники с удивлением осмотрели себя, потом друг друга и, не обнаружив ничего необычного, вопросительно взглянули на Гейлера.
— В европейских костюмах слишком много лишнего, — объяснил он.— Жилеты с лацканами, рукава с обшлагами, чулки с бантами, туфли с пряжками... Как это отличается от простой восточной одежды! Вы же не хотите, чтобы повсюду вас сопровождали с улюлюканьем толпы зевак? Возможно, в Александрии это будет ещё не так заметно, там европейцы не в диковинку, но вот уже в Каире ваш вид будет слишком необычен. Это может вам многое осложнить в дальнейшем. Настала пора некоторого, я бы сказал, маскарада. Впрочем, необходимость его вы скоро и сами поймете. И не вздумайте, пожалуйста, носить парики или бриться. Гладкие белые лица, без бороды и усов, также будут привлекать всеобщее внимание.
…
Каждое утро Нибур просыпался с мечтой оказаться у самых пирамид, которые были видны в Каире отовсюду; кажется, они совсем рядом, рукой подать. И вот наконец поездка в Гизу, предместье Каира, где находятся пирамиды, стала возможной. По совету европейцев, которые уже бывали в Гизе, Нибур и Форскол взяли в качестве провожатых и охраны двух бедуинов. Отправившись в путь рано утром (бедуины ехали на лошадях, а Нибур и Форскол — на ослах, так как в пределах Каира христианам ездить на лошадях было запрещено), они через несколько часов приблизились к пирамидам. Вдруг им преградил путь молодой всадник.
— Я сын шейха, — вежливо представился он. — Разрешите узнать, что вас интересует в наших краях.
— Мы бы хотели полюбоваться пирамидами, — спокойно ответил Форскол.
— Тогда я буду вас сопровождать, — сказал тот тоном, не допускающим возражений.
— Едва ли в этом есть необходимость. Мы не одни, как видите, — сказал Форскол.
Реакция «сына шейха» была неожиданной. Он с воинственным видом воткнул в землю копье — непременную принадлежность любого арабского всадника — и запретил им следовать дальше. Постепенно ситуация прояснилась. «Сын шейха» просто-напросто занимался вымогательством. Форскол с возмущением отказался платить, ибо подход к пирамидам был открыт для всех. Но Нибур сообразил, что они безоружны, а бедуины едва ли станут рисковать собой во имя спасения двух любопытных чужестранцев, и поспешил вперед. Поднявшись на ближайший холм, он крикнул, что видит крестьян, работающих в поле, и сейчас позовет их на помощь. «Сын шейха» тотчас же стал снова предупредителен и вежлив. Однако Форскол и Нибур отчасти из боязни быть ограбленными назойливым арабом, отчасти из-за того, что вся эта история испортила им настроение, повернули назад. Тогда всадник подскакал к Форсколу и сбил у него с головы тюрбан.
Форскол остановился и хладнокровно сказал бедуинам:
— У нас в стране думают, что европейцы, вверившие себя вашей охране, могут быть спокойны. И мы тоже поверили вам. Но если вы позволяете какому-то наглецу отнять у меня тюрбан, я расскажу своим соотечественникам, что в вашей стране нет ни верности, ни веры.
Между арабами возникла перепалка, в результате которой бедуины заставили всадника вернуть тюрбан Форсколу. Тогда «сын шейха» подъехал вплотную к Нибуру. Тот остановился, сохраняя, подобно Форсколу, спокойствие. Это привело всадника в бешенство, и он, схватив астролябию, рванул ее к себе. Этого Нибур уже вынести не мог. Он размахнулся и нанес грабителю такой удар, что тот кувырком полетел на землю. Все замерли. Араб бросился к Нибуру и приставил пистолет к его груди. Нибур понял, что погиб. «До Аравии так и не доехал, — пронеслось в мозгу. — Глупо. Так глупо».
Но выстрела не последовало. Бедуины что-то кричали грабителю. «Ага, наверно, пистолет-то у него не заряжен», — подумал Нибур и вынул полталера. Всадник с победным криком схватил монету и, вскочив на коня, умчался так же неожиданно, как и появился.
Этот короткий эпизод, едва не стоивший Нибуру и Форсколу жизни, преподал им неплохой урок. Во-первых, поняли они, здесь нельзя передвигаться без оружия. Во-вторых, самостоятельные поездки действительно опасны, надо присоединяться к каким-то группам людей. Длительное ожидание в Каире большого каравана теперь уже не казалось им таким бессмысленным.
…
Окруженный арабами, он приспособился к условиям их жизни, перестал болеть и с сожалением вспоминал, как легкомысленно в начале путешествия он и его спутники после знойного дня наслаждались прохладой, вместо того чтобы укрываться от неё; как неосмотрительно питались; как растрачивали здоровье в перепалках с местными чиновниками. Теперь он вёл себя совсем иначе. Он уже не боялся показывать свои астрономические инструменты, а напротив, по ночам рассказывал притихшим спутникам о движении небесных светил и вместе с ними рассматривал сверкающие крупицы, затерянные в черной беспредельности мироздания. И люди доверчиво тянулись к нему.
Мелькали селения и города, и повсюду он находил пищу для наблюдений и размышлений. Вот посреди песков зажглись факелы, — значит, здесь есть нефть. Вот в селении Таук — мечеть в ней погребен святой; у его могилы, говорят, раз в год может прозреть один слепой, а слепых толпятся здесь тысячи. А вот у одинокого шатра молится женщина. Нибур впервые увидел, как молится мусульманка. Обычно говорят: молиться должен мужчина, чтобы попасть в рай, а женщине молиться бесполезно — она все равно в рай не попадет.
Наступает час общей молитвы, и весь караван останавливается. Люди падают ниц, накрыв собою землю, словно огромным живым покрывалом. Все кажется белым: одежда верующих, выцветшее небо, светлый песок. Безмолвие нарушается лишь шепотом молящихся да ржанием лошади или криком верблюда. В такие минуты христианин Нибур слезал с осла, дабы ничем не нарушать религиозные чувства мусульман. «Уважай законы, обычаи, нравы людей, среди которых ты находишься» — этот девиз (он когда-то в начале пути провозгласил перед своими спутниками и ни разу не изменил ему.
В Мосуле Нибур присоединился к другому каравану, который направился через Урфу в Алеппо. Караван двигался медленно, так как верблюды и лошади — а их было (около двух тысяч — нуждались в длительных остановках для кормежки. Всего в караване было около четырехсот купцов, ехавших со своими товарами из Индии и Ирана, да еще человек сто пятьдесят, нанятых купцами для охраны. Однако грабители из местных племен действовали почти беспрепятственно.
Однажды Нибур и его проводник обнаружили пропажу постелей. Нибур узнал, где находится жилище местного шейха, и поскакал к нему жаловаться. Шейх полулежал па ковре, устало опустив голову на грудь, так что казалось, будто уши у него торчат прямо на затылке. Перед ним стояло блюдо с мясом. Шейх, видимо, обедал. Каково же было удивление Нибура, когда он обнаружил свои постели прямо здесь же, у стола шейха! Он выразил по этому поводу неудовольствие.
— Неверный! — вскричал шейх. —Ты должен гордиться тем, что твои дрянные лохмотья принесли мне! А твоему слуге и вовсе не пристало спать на мягкой постели, словно паше. Он же раб, собака!
— Мы оба люди, и оба должны спать, как люди. Ты упомянул пашу, он честнее и мудрее тебя. Вот рекомендательное письмо паши из Багдада для таких наглецов, как ты. Взгляни!
— Здесь, в пустыне, я твой паша! — закричал шейх еще неистовее.
— Я не думал, что законы твоей страны позволяют быть бесчестным, жадным и грубым, —холодно сказал Нибур. —И за это никто не несет наказания. Хотя начинать следовало бы с тебя. Потерянные деньги найдутся, потерянная честь никогда. Так, кажется, гласит ваша пословица? Да опустеет твой дом...
Промолвив это, Нибур поиграл рукояткой пистолета, засунутого за пояс, и вышел. Он благополучно вернулся в караван, а через два часа ему принесли и обе постели.
Так Нибур понял, что многолюдье здесь мало от чего спасает и что во всем надо рассчитывать только на самого себя. После этого он вместе с проводником отстал от каравана и продолжал путь вдвоем.
…
20 ноября 1766 года Нибур покидает Алеппо. С попутным караваном он проходит всю Малую Азию до побережья Мраморного моря, а затем на судне достигает Константинополя, исходной точки своего путешествия.
В тот раз он был болен и не видел города по-настоящему. Теперь он решил наверстать упущенное — описать этот своеобразный город, привольно раскинувшийся в двух частях света, его историю, географическое положение, составить подробный план. И тут у Нибура возникли непредвиденные осложнения. «Если в других городах вы могли сойти за мусульманина, то здесь это не получится, — предупредили его.— Здесь нужно и одеваться по-европейски, и жить там, где живут европейцы». Маскарад окончен. «В европейских костюмах слишком много лишнего», — вспомпились ему слова датского посла в Константинополе. Тогда ему так не казалось. А теперь? Теперь все иначе. Камзол железным панцирем сдавил тело, а парик с косичкой показался много тяжелее и нелепее даже турецких тюрбанов. «Придется привыкать, — подумал он. — Зато когда-нибудь потом, в центре Африки, я наверно, буду ходить в одной набедренной повязке!» Эта мысль рассмешила его.
Европейцы в Константинополе жили в квартале Пера и, появляясь в других районах города, должны были придерживаться лишь главных улиц. Нибур решил проверить, истинность этого утверждения и отправился в город. Пока он шел по широкой улице, все было спокойно. Но стоило ему завернуть в. переулок, как на него обрушился град камней. Женщины кричали ему вслед бранные слова, а мальчишки, размахивая палками, бежали за ним по пятам. «Вот уж было бы глупо, погибнуть, добравшись до Европы», —подумал Нибур. Он вернулся домой, надел свой потрепанный мусульманский наряд, и смело зашагал по самым дальним, самым узким и запретным улочкам. Никто не обращал на него внимания, теперь он мог беспрепятственно и методично изучать город...
В Константинополе Нибур пробыл четыре с половиной месяца.
Наконец наступило время возвращаться на родину.
Т.А. Путинцева. Следы ведут в пески Аравии. Издательство «Наука», Главная редакция восточной литературы Москва 1986.
Продолжение следует...