Эта история, пропитанная зноем казахстанских степей и холодным ужасом девяностых, оживает в памяти каждый раз, когда я слышу скрип оконной рамы. В 1993 году время в маленьких поселках Казахстана будто замерло. Мои дядя и тетя тогда близко общались с одной семьей — главой был кадровый военный, человек со стальным стержнем и полным отсутствием веры в мистику. По долгу службы его перевели в ПГТ, где семья купила старый, побеленный известью дом с тенистым садом. Уютное гнездо, казалось бы, если бы не одна странность.
Впервые это случилось теплым сентябрьским вечером. Сидя за чаем, они услышали детский плач. Не громкий крик, а тонкое, жалобное поскуливание, доносившееся откуда-то со стороны малинника. Отец-военный лишь отмахнулся, решив, что это плачет кто-то из соседских детей. Однако через месяц ситуация повторилась. Звук стал более тяжелым: теперь это были прерывистые, захлебывающиеся всхлипы, будто ребенок не просто плакал, а молил о помощи, задыхаясь от слез. В доме повисла нехорошая тишина, но прагматизм взял верх — звук списали на бродячих котов или эхо от железной дороги.
Когда плач раздался в третий раз — ровно в тот же календарный день и в тот же час — стало ясно: это не случайность. Семья заподозрила местных хулиганов в жестоком розыгрыше и твердо решила поймать «шутника». В назначенный день следующего месяца отца дома не оказалось — его срочно вызвали в часть. Мать осталась с детьми одна. Вечер был душным, пахло сухой травой и пылью. Когда солнце скрылось за горизонтом, из сада снова донесся знакомый звук. На этот раз это был не просто плач, а протяжный стон, от которого по коже пробежал ледяной пот.
Решив положить конец этим издевательствам, женщина подошла к окну и рванула створки настежь. То, что замерло в полуметре от неё, не было человеком. В сумерках стояло высокое, белое, полупрозрачное существо. Его черты лица были стерты, словно неудачный карандашный набросок, который пытались удалить ластиком, оставив лишь грязное серое пятно. Существо медленно потянулось к ней неестественно длинными пальцами, похожими на пожелтевшие птичьи когти.
Оцепенение длилось вечность. Оно смотрело на женщину своим «не-лицом» и издавало тот самый захлебывающийся звук. Когда существо сделало первый шаг к окну, мать пришла в себя. С истошным криком она захлопнула раму, задвинула шторы и, подхватив детей, заперлась в самой дальней комнате. Всю ночь они слышали, как по стеклу осторожно и ритмично скребут те самые длинные ногти. Семья не стала дожидаться следующего месяца: дом продали за бесценок в течение двух недель. Позже ходили слухи, что на месте этого сада когда-то давно бесследно исчезали дети, и то, что являлось семье, было лишь тенью того старого горя.