Лариса стояла у калитки в шляпе с полями, похожей на перевёрнутый тазик, и улыбалась так широко, будто собиралась рекламировать зубную пасту. Восемь утра, суббота, июнь – а она уже при полном параде: льняное платье, бусы из чего-то деревянного, и этот её голос, сладкий, тягучий, как варенье, в которое случайно уронили перец.
– Ой, Ириша, доброе утро! Хорошо выглядите сегодня. А то в прошлый раз я на вас посмотрела – думала, вы приболели. Такое лицо было, знаете...
Ира поставила лейку на землю. Медленно. Аккуратно. Потому что если бы поставила быстро – плеснула бы водой прямо на эти льняные складочки.
– Спасибо, Лариса. Доброе утро.
Вот так это начиналось каждый раз. Каждую субботу, каждое лето, уже пять лет подряд.
Дачу они с Сашей купили в две тысячи девятнадцатом. Не то чтобы мечтали о грядках – просто квартира в Туле, двухкомнатная, взятая в ипотеку за три года до этого, к лету становилась душной коробкой. Саша работал инженером-энергетиком на местной ТЭЦ, Ира была старшим товароведом в сети аптек – не богато, но стабильно. Дачный участок в посёлке Ясная Роща, сорок минут от города, обошёлся им в четыреста тысяч. Домик – одноэтажный, деревянный, с верандой и старой яблоней у крыльца. Прежние хозяева уехали к детям в Краснодар и продали всё быстро, не торгуясь.
Первое лето было счастливым. Саша чинил крыльцо, Ира высаживала помидоры по видео из интернета, а их дочь Полинка, которой тогда исполнилось десять, носилась по участку с соседским котом, рыжим и толстым, как подушка.
А потом появилась Лариса.
Вернее, она была там всегда – участок справа, через забор из рабицы. Первые недели она присматривалась. Кивала. Угощала яблоками. А к середине лета – раскрылась.
Это было в июле девятнадцатого, того же первого лета. Профлист только поставили – решили заменить старую рабицу на нормальный забор, зелёный. Саша договорился с бригадой, которая работала по всему посёлку, заплатили сорок пять тысяч с работой и материалом. Получилось ровно, аккуратно, и Ира даже немного гордилась – наконец-то участок выглядел по-человечески.
Лариса подошла в тот же вечер.
– Ой, забор новый! Красиво, красиво. А что такой... стандартный цвет выбрали? Тёмно-зелёный – это же как у всех. Мы вот в том году ставили – брали коричневый. Дороже, конечно, но зато видно, что люди старались.
Ира тогда просто улыбнулась. Подумала – ну, человек так общается. Может, она не со зла. Может, просто не умеет по-другому.
Через неделю Лариса остановила Сашу у колодца.
– Ой, Саша, а вы похудели! Прямо осунулись. Ириша вас не кормит, что ли? Или проблемы какие? Вы скажите, если что, мы с мужем поможем – у нас знакомый врач есть, хороший.
Саша пришёл домой озадаченный.
– Ир, я что, плохо выгляжу?
– Ты нормально выглядишь. Это Лариса.
– Что – Лариса?
– Она так разговаривает. С подковыркой. Вроде бы переживает за тебя, а на самом деле подкалывает.
Саша пожал плечами. Он вообще не любил разбираться в таких вещах. Для него мир делился на простые категории: работает – не работает, исправно – неисправно. Люди в эту схему вписывались плохо.
На следующий год Ира уже привыкла к Ларисиным подколкам. Они были точечные, всегда с улыбкой, всегда в форме вопроса или восклицания. И всегда – при свидетелях. При муже Ларисы, молчаливом Жоре, который стоял рядом и смотрел в сторону. При соседях с левого участка – пожилой паре, которая делала вид, что ничего не слышит. При Полинке, которая однажды спросила:
– Мам, а почему тётя Лариса всё время говорит, что у нас всё плохое?
Ира присела на корточки перед дочкой. Полинке было одиннадцать, и она уже чувствовала фальшь – когда говорят вроде бы ласково, а на деле обидно.
– Она не говорит, что плохое. Она говорит так, чтобы казалось, что она волнуется. Но на самом деле ей нравится, когда человек начинает сомневаться в себе.
– А зачем?
– Я не знаю, Полин. Некоторые люди так устроены.
Ира тогда сама не до конца понимала – зачем. Но список уже копился в голове, как непрочитанные сообщения, которые не можешь удалить.
«Ой, помидоры у вас мелкие – земля, наверное, плохая? У нас вон какие – кулак! А у вас... ну, бывает».
«Ой, Ириша, вы чего в таком виде по участку ходите? Я бы постеснялась. Хотя – это же дача, кто тут видит».
«Ой, а это Полинка ваша? Выросла-то как! Худенькая только. Вы её кормите вообще? Надо кормить».
Каждый раз – одно и то же. Вроде бы комплимент, а после него хочется пойти и проверить – правда ли у тебя всё так плохо?
Ира терпела. Улыбалась. Кивала. Уходила к себе и долго перебирала рассаду, пересаживала цветы из горшка в горшок – пока внутри не перестанет гудеть.
Саша говорил:
– Да не обращай ты на неё внимания. Тётка странная, ну и пусть.
– Я и не обращаю.
– Обращаешь. Ты приходишь и молчишь полчаса. Это не «не обращаю».
Он был прав. Она обращала. Ещё как обращала. Она складывала. Каждое слово – в отдельный ящичек, аккуратно. И ящички заполнялись.
Через два года, летом двадцать первого, случилось сразу несколько вещей. Во-первых, Саше подняли зарплату – его перевели на должность ведущего инженера, и деньги наконец перестали быть темой, которую они обсуждали шёпотом после того, как Полинка засыпала.
Во-вторых, они досрочно закрыли ипотеку за квартиру – последний платёж ушёл в марте, и Ира два дня ходила с ощущением, что с плеч сняли что-то тяжёлое и невидимое. В-третьих, они решили вложиться в дачу: поменяли окна, перестелили полы на веранде, Саша сам собрал беседку из бруса по чертежам, которые нашёл на форуме.
Лариса наблюдала за всем этим из-за забора, как наблюдают за чужой стройкой – с профессиональным интересом и лёгким раздражением.
– Ой, беседку строите? Своими руками? Смелое решение. Мой Жора вот не рискнул бы – он говорит, что такие вещи надо доверять специалистам. А то потом перекосит, и будете переделывать.
Саша, стоя на стремянке с шуруповёртом, посмотрел на неё сверху вниз.
– Не перекосит.
– Ну, дай-то... Удачи вам.
Она ушла. А Саша повернулся к Ире и впервые за всё время сказал:
– Знаешь, она действительно противная.
Ира засмеялась. Не потому, что было смешно, – потому что наконец-то он это услышал.
Но Лариса не останавливалась. В августе она подошла к Ире, когда та собирала смородину, и выдала новый перл:
– Ириша, а вы не думали волосы покрасить? А то седина уже пробивается. Вам сколько, тридцать шесть? Ой, а выглядите на все сорок. Это, наверное, от солнца. Надо крем использовать.
Ире было тридцать пять. Седины у неё не было. Но она машинально потом дома посмотрела в зеркало – и разозлилась на себя за то, что посмотрела.
Вот что делала Лариса. Она не просто говорила гадости. Она сеяла сомнение. После каждого разговора Ира ловила себя на мысли: а может, правда? Может, забор дешёвый? Может, помидоры мелкие? Может, я и правда выгляжу на сорок?
И злилась на себя за эти мысли. Но они возвращались.
Четвёртое лето, двадцать второй, и пятое, двадцать третий, прошли по тому же сценарию. Лариса не уставала. Каждый приезд на дачу начинался с очередного «ой» – про забор, про грядки, про Сашу, про Полинку. Ира копила. Молчала. Улыбалась. Но с каждым сезоном улыбка давалась ей всё тяжелее, как пальто, которое жмёт в плечах и с каждым годом становится теснее.
Той осенью дачный сезон закончился, но Лариса не исчезла из головы. Ира ловила себя на том, что прокручивает разговоры – те самые, у калитки, у колодца, через забор – и придумывает ответы. Те, которые не произнесла. Те, которые нужно было сказать тогда, а не через три месяца, лёжа в кровати перед сном.
«Ой, помидоры у вас мелкие» – а надо было ответить: «Зато вкусные. А ваши, Лариса, я заметила, никто из соседей не берёт, когда вы угощаете. Может, дело не в размере?»
«Ой, забор стандартный» – а надо было: «Зато ровный. У вас, кстати, верхняя планка отошла. Третий месяц уже».
Она лежала и формулировала. Точно, ёмко, с той же интонацией – ласково-ядовитой. Не грубость. Не скандал. Именно зеркало.
И в какой-то момент она поняла, что это – не фантазия. Это план.
Она не хотела ругаться. Не хотела кричать, выяснять отношения, объяснять Ларисе, что та ведёт себя некрасиво. Та и сама прекрасно знала, что делает. Каждая фраза была выверена, как строчка в накладной – Ира-то понимала: там не было ничего случайного. Каждое «ой» было рассчитано.
Значит, и ответ должен быть рассчитан.
За зиму Ира подготовилась. Не в буквальном смысле – просто стала внимательнее. Подмечала. Запоминала. Лариса несколько раз жаловалась, что Жора никак не поменяет старую машину. Розы у крыльца не цвели третий год подряд. Муж Жора заметно поправился за последние пару лет.
Ира складывала это в голове, как раскладывала товар по полкам на работе – всё по местам, ничего лишнего.
Следующей весной, в двадцать четвёртом, они приехали на дачу в конце мая. Полинке было пятнадцать, и она уже не бегала за котом – сидела на веранде с телефоном и разговаривала с подружками. Саша привёз рассаду и новый мангал. А Ира приехала с готовым планом.
Первая встреча с Ларисой случилась в субботу, как обычно. Калитка, шляпа, улыбка.
– Ой, Ириша, здравствуйте! Ой, как перезимовали? А выглядите... устало. Тяжёлая зима была?
Ира улыбнулась. Так же широко. Так же тепло.
– Здравствуйте, Лариса! Ой, а вы – замечательно выглядите. Прямо помолодели! Правда, я заметила, что платье на вас то же, что и в прошлом году. И в позапрошлом. Но оно вам так идёт – зачем менять, правда?
Пауза.
Лариса моргнула. Один раз. Два. Улыбка осталась на месте, но что-то в ней дрогнуло – как лампочка, которая мигнула перед тем, как погаснуть.
– Я... Спасибо. Да, платье хорошее.
– Очень хорошее. Я бы тоже носила одно платье три года, если бы оно так сидело.
Лариса ушла. Быстрее, чем обычно.
Саша, который слышал всё это с веранды, посмотрел на Иру долгим взглядом.
– Это что сейчас было?
– Ничего. Я поздоровалась с соседкой.
– Ты ей сказала, что она три года носит одно платье.
– Я сказала, что оно ей идёт. Это комплимент, Саша.
Он помолчал. Потом хмыкнул и ушёл собирать мангал. Но Ира видела – он еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.
Вторая серия состоялась через неделю. Лариса, видимо, решила, что первый эпизод был случайностью, и вернулась в привычный режим.
– Ой, Ириша, а это вы грядки перекопали? Сами? А Саша не помогает? Мой Жора всегда всё сам делает, я даже лопату в руки не беру. Ну, у каждого свой уклад...
Ира воткнула лопату в грядку, выпрямилась, отряхнула ладони.
– Ой, Лариса, какая вы счастливая! Жора всё сам делает – это прекрасно. Кстати, я заметила, он в этом году ещё поправился. Видно, что дома хорошо кормят. Или это от... малоподвижного образа жизни? Он же целыми выходными на даче сидит, не двигается. Надо ему гулять больше, а то знаете как бывает...
Лариса побледнела. Именно побледнела – улыбка ещё держалась, а лицо уже стало белым, как стена за её спиной.
– Жора не... Он здоров.
– Ой, конечно здоров! Я и не сомневаюсь. Просто забочусь. Как вы обо мне заботитесь. Это же нормально – между соседками, правда?
Лариса развернулась и ушла к себе на участок. Калитка за ней хлопнула так, что задребезжал шуруп в петле.
Ира проводила её взглядом. Радости не было. Но и жалости тоже. Было спокойное ощущение: всё правильно.
Через два дня Лариса попробовала снова. На этот раз – тоньше, аккуратнее, будто заново подобрала тон.
Они встретились у общей дороги, ведущей к колодцу. Лариса несла вёдра, Ира – пустую канистру.
– Ириша, а правда, что вашу Полинку в школе на второй год оставляли? Мне кто-то из соседей говорил. Или я путаю?
Это было уже не про помидоры и не про забор. Лариса полезла к ребёнку. И Ира перестала выбирать выражения.
Она поставила канистру. Посмотрела на Ларису. Улыбнулась.
– Полинку? Нет, что вы. Полина отличница. Третий год подряд. А вот розы у вас, Лариса... Я заметила, третий год не цветут. Наверное, уход не тот? Или земля плохая? У нас вон какие георгины – а у вас... ну, бывает.
ТИШИНА.
Не пауза – именно тишина. Такая, в которой слышно, как где-то далеко лает собака и стрекочет газонокосилка.
Лариса стояла с вёдрами в руках и смотрела на Иру. Молча. Без улыбки. Без привычного «ой». Просто стояла и молчала.
– У меня... земля глинистая, – сказала она наконец.
– Конечно, глинистая. Я не осуждаю. Я просто беспокоюсь. О ваших розах. Как вы всегда беспокоитесь о моих помидорах.
Лариса поставила вёдра на землю. Медленно. Потом подняла их снова. Развернулась и ушла – не к колодцу, а обратно к себе, с пустыми вёдрами, не набрав воды.
Ира смотрела, как Лариса уходит по тропинке – прямая спина, шляпа чуть набок, и шаг, который стал мельче, будто земля под ногами перестала быть надёжной.
Вечером Саша сидел в беседке, которая, к слову, не перекосилась ни на миллиметр. Ира принесла ему чай и села рядом.
– Ты ей про розы сказала?
– Ты слышал?
– Полпосёлка слышало. Вы у колодца стояли, там акустика как в концертном зале.
Ира молчала.
– Жёстко, – сказал Саша.
– А то, что она пять лет говорит мне, что я плохо выгляжу, плохо готовлю, плохо ращу ребёнка и живу за дешёвым забором – это не жёстко?
– Жёстко. Но ты сейчас делаешь то же самое.
– Именно. Я делаю то же самое. Слово в слово. Формула в формулу. И знаешь, что интересно? Мне не нравится это делать. Мне от этого не хорошо. Но я хочу, чтобы она хотя бы один раз – ОДИН – поняла, каково это.
Саша отпил чай. Помолчал.
– И как, поняла?
– Пока не знаю. Но она ушла с пустыми вёдрами. Это что-нибудь да значит.
Лариса не поняла. Через три дня, в среду, когда Ира развешивала бельё, из-за забора донеслось:
– Ириша, а я вашего Сашу сегодня видела на дороге. Он на старой машине ехал. Вы что, новую так и не купили? А Жора говорит, на таких уже небезопасно ездить...
Ира повесила наволочку. Разгладила складку. Повернулась.
– Ой, Лариса, спасибо за заботу! А я вот тоже хотела спросить – вы новую машину так и не купили? Вы же, помню, три года назад говорили, что собираетесь. Или бюджет не позволил? Бывает. Не всем же коричневые заборы.
Последнюю фразу Ира произнесла с той самой улыбкой – и увидела, как Лариса вздрогнула. Она узнала собственные слова. Свою манеру. Свои интонации. Только теперь они были направлены на неё.
– Вы... вы нарочно это делаете? – спросила Лариса, и голос её впервые за пять лет был не сладким. Обычным. Человеческим.
– Что именно? – Ира повернулась к ней всем телом. – Я делаю то, что делаете вы. Каждую субботу, Лариса. Пять лет. «Ой, какие мелкие помидоры», «ой, какой стандартный забор», «ой, как вы постарели». Вы думаете, я не замечала?
Лариса молчала.
– Я замечала. Каждое слово. Я просто не отвечала. Пять лет – не отвечала. Думала – может, вы так общаетесь. Может, у вас такой стиль. Может, вы не понимаете, как это звучит. Но вы понимаете. Вы прекрасно понимаете.
– Я никогда не хотела...
– Не хотели – чего? Обидеть? А что тогда? Когда вы говорите женщине, что она выглядит на сорок в тридцать пять – это что? Забота?
Лариса стояла по ту сторону забора, и бусы на её шее мелко подрагивали.
– Я... привыкла так разговаривать.
– Вот и я привыкла. Вы же сами меня научили.
Повисла тишина. Откуда-то со стороны дороги донёсся звук проезжающей машины, залаяла соседская собака, и снова стало тихо.
– Вы что, издеваетесь?! – Лариса наконец выдавила это, и голос у неё дрогнул.
– Нет, что вы, – Ира улыбнулась. Той самой улыбкой – тёплой, ласковой, с ямочками. – Я просто беру пример с вас. Вы же пять лет мне говорите такие приятные вещи – я решила, что это нормально. Между соседками. Продолжаем?
Лариса не ответила. Развернулась и ушла к себе. Молча. Не хлопнув калиткой. Не обернувшись.
С того дня Лариса замолчала.
Не уехала, не исчезла – по-прежнему копала грядки, развешивала бельё, гуляла с Жорой по дороге к озеру. Но «ой» кончились. Совсем. Здоровалась кивком. Коротко, сухо, без улыбки.
Ни одного комплимента наоборот. Ни одной фразы с двойным дном. Ни слова про забор, про помидоры, про внешность, про мужа.
Тишина.
Саша как-то вечером спросил:
– А чего Лариса перестала подходить?
– Не знаю, – сказала Ира. – Наверное, закончились темы для разговора.
Саша хмыкнул и больше не спрашивал.
Прошло два лета. Лариса так и не заговорила. Здоровалась кивком. Молча. Иногда – коротким «Здрасьте». И всё.
Ира иногда ловила на себе её взгляд – через забор, когда возилась в огороде или поливала грядки. Лариса смотрела, но не подходила. Будто хотела что-то сказать и не решалась. А может, просто привыкала жить без «ой».
Однажды Полинка спросила:
– Мам, а тётя Лариса что, обиделась на нас?
– Нет, Полин. Просто ей больше нечего сказать.
– А это хорошо или плохо?
Ира подумала.
– Для нас – хорошо.
А вы – на чьей стороне? Ира правильно сделала, что начала отвечать тем же?