Стамбул 1713 год.
В гареме, где каждый шаг отмерян веками традиций, дни текли, как ртуть — их форму невозможно удержать. Визири сменялись быстрее, чем времена года в садах Эдирне: сегодня благосклонность, завтра — шёлковый шнурок.
На фоне этого круговорота шехзаде Махмуд казался застывшим в янтаре юности. Ему исполнилось семнадцать. Четыре года назад он был робким мальчиком. Теперь его плечи раздались в латах, а на скулах проступила та жесткая челюсть, что так напоминала его отца покойного султана Мустафы. Махмуд уже не бежал по мраморным переходам — он шествовал. Он научился читать не только Коран и стихи, но и бесконечную вязь дворцовых интриг. В его глазах появилась та тяжелая осознанность, которая бывает у людей, знающих, что завтрашний день может подарить трон — или навсегда запереть в «Клетке».
А рядом, точно быстрый ручей, бурлил четырнадцатилетний шехзаде Осман. Он был сгустком живой, нерастраченной энергии империи. Если Шехзаде Махмуд вбирал в себя величие прошлого, то шехзаде Осман с жадностью впитывал будущее. Его тянуло не к персидским газелям, а к европейским картам и артиллерийским чертежам, которые тайком проносили во дворец левантийские купцы. Осман всё ещё был подростком: ломкий голос, порывистость в движениях, попытки подражать старшему брату, которые смешили евнухов. Но когда он замирал у окна, глядя на форты Босфора, в его позе проскальзывало что-то неуловимо властное. Время меняло всех: оно точило Махмуда, как алмаз, и ковало Османа, как ятаган.
Империя шумела. Менялись дозорные на башнях, пересыхали источники во дворе, приходили и уходили корабли. В этой вечной текучести только они двое — один прохладный, как тень кипариса, второй горячий, как искра от копыта — были сейчас главными фигурами на шахматной доске судьбы. Всё течёт, всё меняется. Но судьба шехзаде всегда оставалась прежней: победить или умереть.
Фатьме Султан, любимой дочери падишаха Ахмеда III, исполнилось десять лет. Империя менялась — султан, променивал военные походы на цветочные баталии и праздники ночных благоуханий, — но для неё самой сегодня переменилось всё.
Десять лет — возраст, когда маленькая золотая клетка поворачивается ключом в другую, более сложную дверь. Ещё вчера Фатьма была резвым дитя, чьи ступни, унизанные кольцами, звонко стучали по мрамору Зала Счастливого Двора. Ей позволяли шалить, прятать жемчужные серьги от евнухов и бросать в бассейн лепестки, срывая бутоны с лучших кустов. Сегодня же, встав с парчовых подушек, она впервые посмотрела на своё отражение в зеркале из хорасанской стали серьёзно.
Она заметила, что перестала быть просто игрушкой для отца. Султан Ахмед, в чьих глазах ещё недавно читалась лишь умилённая нежность, теперь смотрел на неё с лёгким налётом политической арифметики. Десятилетняя дочь султана — это уже не дитя. Это инструмент. Это будущий брак с визирем, будущий союз с Крымом или мир с Ираном. Фатьма, бледнея, уловила эту перемену в его взгляде, когда он гладил её по чёрным, как смоль, косам, пропахшим розовым маслом.
Всё течёт. Всё меняется. Ещё вчера она спала в покоях своей матери, а сегодня у неё появились отдельные покои, своя калфа — наставница.
Фатьма стояла у окна, выходящего на Золотой Рог. Ветер доносил запах цветущих гиацинтов и крики янычар, режущих баранов на Курбан-байрам. В свои десять лет она поняла главное: детство кончилось ровно в тот миг, когда она осознала, что каждый её шаг — это государственное дело. Её губы, ещё сохранившие детскую припухлость, сжались в тонкую, почти взрослую линию.
Она уже не бежала навстречу отцу, чтобы обнять его за шею. Теперь она ждала, пока он протянет руку для поцелуя. Ибо так велит этикет, так велит текучее, как ртуть, время великой империи. Фатьме Султан исполнилось десять лет. В её кукольном домике сменились правила. Отныне она не принцесса в сказке — она заложница в короне. Но, она оставалась самой любимой дочерью падишаха.
Всё течёт. Всё меняется. Даже любовь падишаха, которая сегодня согревает ложе фаворитки, завтра может перетечь в другую половину гарема — как вода в садовых каналах, которую султан приказывает повернуть в иные клумбы. Михришах хатун знала это лучше других.
Три луны она не видела крови. Три луны надежда теплилась в её груди, но утренние тошноты оказывались ложными, а живот оставался плоским, как мраморная плита хаммама. Время текло сквозь пальцы Михришах, как вода — она чувствовала: ещё месяц, и она станет всего лишь тенью среди двадцати других теней.
И вот, закутавшись в чёрный плащ, накинув капюшон, что видны остались лишь глаза, подведённые сурьмой, Михришах выскользнула из гарема через потайную дверь, которую нарочно забыл запереть подкупленный евнух. За ней, шурша юбками, кралась верная служанка Гюльбахар.
Они спустились к Золотому Рогу, сели в лодку, укутались в меха. Стамбул спал, но не затихал. Город дышал тысячей голосов: лаяли псы, перекликались сторожа на мачтах кораблей, где-то далеко выли дервиши. Всё течёт, всё меняется — даже ночь здесь была жидкой, как ртуть.
Дом гадалки прятался в лабиринте Балата, среди старых еврейских и армянских лавок. Пахло чесноком, вяленой рыбой и чем-то сладким — то ли ладаном, то ли дымом опиума. Гадалку звали Эсма-кадын, но в народе шептались, что она знает язык джиннов. Морщинистая, как печёное яблоко, с бельмом на правом глазу, она встретила фаворитку падишаха поклоном, от которого запахло старой кожей и шалфеем.
— Знаю, знаю, хатун, — прошамкала старуха, не дожидаясь вопроса. — Не первая приходит. И не последняя.
Михришах сорвала с лица вуаль. Она была прекрасна — той хищной, увядающей красотой, что отчаянно цепляется за свои права.
— Скажи, будет ли во мне дитя от султана? — голос фаворитки дрогнул. — Или время ушло?
Старуха велела ей сесть на вытертый ковёр, велела положить руки на горячие камни, принесённые из тандыра. Потом достала чёрную керамическую чашу с мутной водой, бросила туда три капли масла и всыпала горсть киноварной пыли. Вода зашипела, закрутилась. Глаза Эсмы закатились, бельмо налилось багровым.
— Вижу... — голос гадалки стал низким, не своим. — Вижу нити. Одна нить толстая, золотая — это султан. Рядом нить тонкая, красная — это ты. Они тянутся, тянутся... но не сплетаются. Кто-то перерезал узлы.
Михришах похолодела.
— В твоём чреве — пустота. Как высохший колодец. — старуха подняла мутный глаз. — Но не природа виновата, хатун. Проклятье. Соперница. Та, что старше тебя, подливала тебе плохой отвар в еду.
Фаворитка побледнела под слоем белил. Она знала, кто эта старшая. Все знали.
— Сними проклятье, — выдохнула фаворитка, бросая на стол тяжёлый кошелёк с золотом. — Я заплачу. Всё, что скажешь.
Эсма покачала головой.
— Дитя будет. — старуха зловеще улыбнулась беззубым ртом. — Время течёт, хатун. Оно меняет русла рек. Запомни: ты понесёшь через семь лун после того, как увидишь чужую кровь на мраморе.
Михришах, не понимая пророчества, но ощутив, как холодок пробежал по позвоночнику, поспешно закуталась и выскользнула в ночь. Лодка качалась на волнах Босфора. Всё течёт, всё меняется. Над Стамбулом занимался мутный рассвет, а фаворитка прижимала к груди маленький амулет, который дала ей гадалка — засушенную лапу летучей мыши и клочок пергамента с непонятными буквами.
Всё течёт. Всё меняется. Эта истина, высеченная на древних камнях, отзывалась медным привкусом на языке великого визиря Нумана паши, когда он крался по тёмным переходам гарема. Его меч, некогда рубивший головы венгерским магнатам, теперь глухо стучал по мрамору, заглушаемый шорохом туфель евнуха-проводника. Сама валиде султан вызывала в Мраморный павильон. Значит, запахло жареным.
Покои Мраморного павильона утопали в полумраке. Горела только одна масляная лампа, отбрасывая на стены гигантские тени, похожие на джиннов. Сама валиде, мать султана Ахмеда III, восседала на парчовой подушке, перебирая чётки из оникса. Её лицо, изборождённое морщинами, как карта давних войн, не выражало ничего, кроме усталого презрения.
— Подойди ближе, Нуман, — голос её звучал тихо, но каждый слог врезался в уши визиря, как кинжал в масло. — Не бойся. Между этими стенами у тебя нет врагов. Пока что.
Визирь склонился в глубоком поклоне. Он был крупным мужчиной, привыкшим повелевать армиями, но сейчас чувствовал себя мышью, попавшей в кошачьи лапы. Валиде султан вздохнула, отложила чётки, и в её глазах полыхнуло нечто опасное — любовь к сыну, смешанная с хищной расчётливостью.
— Речь об Ибрагиме, твоем помощнике, — сказала она, не глядя на визиря.
— Что он сделал? — Нуман паша нахмурился.
— Не притворяйся глупее, чем ты есть, — оборвала его валиде султан. Её пальцы сжали подлокотник трона так, что побелели костяшки. — Ибрагим, которого мой сын поднял из пыли конюшен. Ибрагим, который теперь вхож в Совет Дивана. Ибрагим, который шепчет на ухо моему льву слова быстрее, чем муфтий читает молитвы.
Она сделала паузу, и в этой тишине Нуман паша услышал, как за стеной плещется фонтан — вода текла, переливалась, меняла форму.
— Он опасен? — осторожно спросил визирь, хотя знал ответ.
— Он смертелен, — отрезала Эметуллах султан. — Для тебя, для меня, для любой души, что встанет между ним и его жаждой власти. Ты видел, как он смотрит на трон? Не как слуга, Нуман. Как хозяин, который ждёт своего часа.
Валиде султан поднялась, и её парчовое платье зашелестело, как знамёна перед битвой. Она подошла к визирю вплотную — он ощутил запах мускуса и старости.
— Мой сын доверяет Ибрагиму, — прошептала она. — Ахмед видит в Ибрагиме друга. Но мы с тобой, Нуман, знаем правду. Этот выскочка — змея, которую падишах греет на своей груди. Он воспользуется первой возможностью и сместит тебя с поста великого визиря. И если ты не отрубишь змее голову, она ужалит — и тебя, и меня, и саму империю.
-Что от меня требуется, валиде султан?- спросил Нуман паша
— Никаких приказов! — шикнула валиде. — Никакой крови на мраморе. Никаких скандалов. Но Ибрагим должен исчезнуть, пока он не стал великим визирем вместо тебя. А он станет, Нуман. Он уже поглядывает на твою печать. Ещё год — и ты будешь гнить в Едикуле, а этот бывший конюх будет вершить судьбы империи.
Она отвернулась к окну, за которым чернел Босфор. Где-то вдалеке проплывал фонарь на рыбацкой лодке — одинокий, дрожащий, обречённый.
— Избавься от него, — бросила она через плечо. — Тихо. Умно. Чтобы никто не связал концы с концами. Отравленное вино. Несчастный случай на охоте. Удар ножом в переулке Галаты. Мне всё равно как, Нуман. Но запомни: если Ибрагим избавится от тебя, я не стану проливать слёзы на твоей могиле. Я слишком стара для слёз.
Великий визирь выпрямился. В его глазах мелькнуло понимание — и страх, и решимость, и холодная ярость человека, которого загнали в угол.
— Всё течёт, — тихо сказал он, кланяясь. — Всё меняется. Даже фавориты падают в пропасть, когда вода находит новое русло.
Валиде султан усмехнулась страшной усмешкой.
— Иди, Нуман. И пусть Аллах поможет тебе быть быстрее, чем твоя тень. Ибо тень Ибрагима уже легла на твой след.
Дверь за визирем закрылась бесшумно. Эметуллах султан осталась одна. Вода в фонтане продолжала течь, и ей казалось, что это сама империя стонет под тяжестью грядущих перемен.
Зал Дивана дворца Топкапы была пропитана запахами ладана. Солнце, пробиваясь сквозь резные решётки, чертило на коврах узоры, похожие на цепи. Султан Ахмед сидел на троне, перебирая чётки из змеевика. Его лицо было суровым.
— Нуман-паша, — голос султана звучал тихо, но этот шёпот казался громче крика в мёртвой тишине залы. — В Румелию пришла беда. Хасан-паша поднял знамя бунта. Говорят, он уже собирает войско из янычар-вероотступников и албанцев. Мне нужна голова мятежника на серебряном блюде.
Великий визирь Нуман паша поклонился.
— Мой повелитель— произнёс он вкрадчиво, — послать армию — дело затратное. Хасан-паша ждёт именно этого: большой войны, крови и казны. Я предлагаю иной путь.
Он выпрямился и перехватил удивлённый взгляд султана.
— У меня есть кинжал, которого враг не видит. Мой помощник и правая рука — Ибрагим. Он честолюбив и хитёр как шайтан. Дайте ему отряд всадников. Он проникнет в лагерь Хасана не как каратель, а как перебежчик. Он вырежет змеиное гнездо изнутри.
Султан Ахмед замер, перестав вертеть чётки. Тишина затянулась. Нуман паша почувствовал, как по спине потекла капля пота. Ахмед усмехнулся краем губ — не улыбнулся, а именно усмехнулся, как кот, дорвавшийся до вольеры с птицами.
— Пусть будет так. Пусть Ибрагим покажет себя.
Он махнул рукой, отпуская визиря, и добавил уже в спину:
— Но если Ибрагим победит — я сам накину ему на плечи соболью шубу. Иди. Румелия ждёт.
Нуман паша вышел в коридор, где уже стоял, прислонившись к колонне Ибрагим.
— Ты слышал? — спросил визирь.
— Каждое слово, паша, — ответил помощник, поправляя рукоять ятагана. — Когда выступаем?
Ночь спустилась на Стамбул тяжёлым бархатным пологом. В покоях Великого визиря чадили масляные лампы, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные трофейным оружием. Нуман-паша сидел за низким столиком, но не пил шербет и не притрагивался к фруктам — он ждал.
Дверь беззвучно отворилась. Вошёл Джафер-ага, человек без тени в глазах и без жалости в сердце. Его ятаган был не для парада; рукоять стёрлась от сотен хватов. Он поклонился.
— Вы звали, мой господин? — голос Джафера походил на скрежет ржавого замка.
Нуман-паша жестом велел запереть дверь. Джафер послушался, и щелчок засова прозвучал как крышка гроба.
— Слушай меня внимательно, Джафер, — прошептал визирь, хотя вокруг не было ни души. — Мой помощник Ибрагим завтра на рассвете выезжает в Румелию. Султан Ахмед верит, что этот змей подавит мятеж Хасана-паши.
Джафер молчал, ожидая сути.
— Я хочу, — Нуман наклонился вперёд, и в тусклом свете его лицо превратилось в маску из морщин и злобы, — чтобы твои люди были готовы. Лучшие. Те, кто марают руки не за серебро, а за удовольствие.
— Мои псы всегда голодны, — кивнул Джафер. — Кусают кого велишь.
— Ибрагим поедет с малым отрядом — так я велел. Он будет ждать подкрепления, но не дождётся. Твои люди нападут в ущелье близ Софии. Ни одного свидетеля. Тело — в ров, голову — мне. В мешке.
Джафер-ага усмехнулся, обнажив жёлтые редкие зубы.
— А если Ибрагим победит? Он не простой помощник, Нуман-паша. Он резал людей не хуже моих.
Великий визирь встал и подошёл вплотную. Тяжелая ладонь легла на плечо Джафера — почти дружески, но пальцы впились до хруста.
— Потому поедешь сам, — прошипел Нуман. — Ты понял меня? Ибрагим не должен вернуться в Стамбул.
Джафер-ага медленно кивнул. В его глазах загорелся холодный, расчётливый огонь.
— Люди будут наготове к полуночи. Дорогу в Румелию я знаю. Могилу Ибрагиму вырою сам.
Нуман-паша отпустил плечо и отвернулся к стене, где висела карта империи.
— Ступай. И помни: провалишь — я скажу султану, что это ты предал. Моя голова ещё посидит на плечах. Твоя — нет.
Джафер поклонился, и бесшумно выскользнул в ночь. Лампы мигнули от сквозняка. Великий визирь остался один, перебирая чётки — но не Аллаха молил, а считал, сколько ударов кинжалом нужно, чтобы убить честолюбивого помощника.
Три дня отряды Ибрагима шли через фракийские холмы. Дорога в Румелию петляла меж скал, поросших чахлым можжевельником. Небо затянуло свинцом — к дождю. Ибрагим, одетый в походный доспех из кольчуги и стёганого кафтана, ехал впереди, вглядываясь в горизонт. Что-то тревожило его. Тишина. Слишком правильная тишина для этих разбойных мест.
— Держитесь ближе, — бросил он своим двенадцати всадникам. — Здесь пахнет смертью.
Они вошли в ущелье Кара-Богаз — «Чёрная Пасть», как называли его местные. Стены из серого камня вздымались на два десятка локтей, оставляя лишь узкую полосу неба. Ибрагим машинально положил руку на эфес ятагана.
Свист стрелы прорвал воздух первым.
— Засада! — заорал кто-то сзади.
Чёрные фигуры посыпались с обеих сторон ущелья, словно камнепад. Десятки. Нет — сотни. Люди Джафер-аги. Первая стрела вонзилась в шею ближайшего воина Ибрагима. Тот захрипел, схватился за древко и рухнул с коня.
— К бою! Кругом! — закричал Ибрагим, выхватывая ятаган.
Но они уже были в мышеловке. Сверху летели стрелы, камни, горящие стрелы с паклей. Второй воин упал с пробитым глазом. Третий — с перерезанным горлом: убийцы спустились вниз по верёвкам и набросились на отряд с яростью голодных шакалов.
Ибрагим рубил вслепую. Ятаган пел в его руке, срезая пальцы, разрубая лица, ломая клинки. Он убил троих за первые вдохи. Пятерых — за следующие. Но их было слишком много. Кровь забрызгала его лицо, смешиваясь с потом.
— Ибрагим-бей! Беги! — закричал его оруженосец Мехмед, пятнадцатилетний мальчишка, прикрывая господина своим телом.
Копьё пробило Мехмеда насквозь. Он упал на колени, обхватил древко и прошептал: — Господин... беги...
Ибрагим успел выхватить кинжал из-за голенища и метнуть его в горло ближайшему врагу. Тот осел, захлёбываясь кровью. Но рядом уже поднимались трое других. Конь под Ибрагимом заржал и рухнул — стрела вошла в глаз животному.
Падение оглушило. Ибрагим ударился плечом о камни, но инстинкт выживания оказался сильнее боли. Он перекатился, уходя от удара ятаганом — лезвие чиркнуло по скале, высекая искры. Вскочил.
Вокруг лежали его люди. Все. Распластанные, разрубленные, растоптанные. Кровь текла ручьями по камням, собираясь в чёрные лужи. Джафер-ага стоял в десяти шагах, не торопясь, — наслаждался зрелищем.
Ибрагим увидел щель в скале — узкий лаз, заросший колючкой, в который мог протиснуться лишь человек без доспеха. Рывком сбросив кольчугу и отшвырнув ножны с ятаганом, он рванул туда.
— Держите его! — взревел Джафер.
Но было поздно. Ибрагим нырнул в расселину, раздирая кожу о камни и шипы. Сзади загрохотали выстрелы — кто-то пальнул из пистоли, пуля выбила крошку в ладонь от скалы. Ибрагим не чувствовал боли. Он полз, царапал ногтями камень, дышал ртом, молясь всем богам, чтобы проход не сузился.
А снаружи остались крики преследователей, застревающих в лазу, и мёртвое тело мальчика Мехмеда, который смотрел в небо пустыми глазами.
Час спустя Ибрагим вывалился из расселины на склоне горы, в миле от ущелья. Его одежда висела кровавыми лохмотьями. Из глубокой раны на бедре сочилась кровь. Он припал к ручью, напился ледяной воды, затем разорвал рубаху и перетянул ногу.
Позади — дым костров. Там жгут его павших товарищей. Или уже сняли скальпы.
Летний сад Топкапы утопал в зелени и благоухании роз. У мраморной стены, где некогда тренировались янычары, сейчас звенели клинки. Султан Ахмед, облачённый в лёгкий кафтан из тёмно-синего атласа, сидел в тени расшитого шатра. Перед ним на низком столике дымился шербет, но повелитель правоверных не притрагивался к нему — его взгляд был прикован к двум юношам, кружившим в смертельном танце деревянными мечами.
Шехзаде Махмуд, высокий и тонкий как кипарис, атаковал с отчаянной дерзостью. Каждый его выпад был быстрым, но предсказуемым — возраст брал своё. Шехзаде Осман двигался иначе: тяжелее, основательнее, с расчётом. Он не тратил сил на красивые финты, а ждал ошибки брата. Ждал терпеливо, как паук в центре паутины.
Древесные опилки летели из-под ног. Удары глухо стучали по тренировочным доспехам.
— Не открывай левый бок, Махмуд! — крикнул султан, и голос его прозвучал не как совет, а как приказ. — Осман накажет тебя за это.
Махмуд отвлёкся на мгновение — взглянуть на дядю. Этого хватило. Осман шагнул вперёд, сделал обманное движение и лёгким ударом плашмя отвёл меч брата в сторону. Деревянный клинок Махмуда вылетел из руки и со звоном покатился по мраморным плитам.
— Ты мёртв, — спокойно сказал Осман, опуская оружие.
Махмуд вспыхнул, сжал кулаки. Губы его задрожали.
— Я отвлёкся...
— В бою враг не станет ждать, пока ты соберёшься с мыслями, — жёстко оборвал его Ахмед. Но тут же лицо султана смягчилось. Он поднялся с подушек и жестом подозвал обоих. — Довольно. Идите сюда, шехзаде.
Юноши подошли, опустив глаза. Слуги мгновенно распахнули полог шатра, открывая внутренность.
Внутри было прохладно. Ковры из Бурсы, подушки из дамасского шёлка, низкий резной столик из чёрного дерева инкрустированный перламутром. На столике дымились серебряные блюда: ягнятина с черносливом, плов с шафраном, долма из виноградных листьев, лепёшки с кунжутом и засахаренные фрукты в вазе из горного хрусталя.
— Садитесь, — султан первым опустился на подушки, скрестив ноги. — Ешьте. Сила нужна не только для меча, но и для ума.
Осман сел справа от дяди — по правую руку, ближе к сердцу. Махмуд — слева. Это не укрылось ни от одного из них, но ни один не подал виду. Слуги наполнили кубки прохладным шербетом из фиалок.
Султан Ахмед отломил кусок лепёшки, макнул в мёд и отправил в рот, не глядя на племянников. Но говорил так, будто обращался к ветру:
— В Румелии смута. Хасан-паша поднял мятеж. Я послал туда — Ибрагима, помощника Нуман-паши. Посмотрим, чего стоит моё доверие.
Махмуд осмелился спросить первым:
— А если Ибрагим не справится, повелитель?
Ахмед усмехнулся — той же кривой усмешкой, что и в день разговора с Великим визирем.
— Тогда поедешь ты, Махмуд. Или ты, Осман. Империя не ждёт, пока её правители вырастут. Она бросает их в огонь мальчиками — и встречает мужчинами, если они выживают.
Осман промолчал. Но его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. Махмуд опустил глаза в тарелку.
Султан же откинулся на подушки и взглянул на полог шатра, за которым сияло голубое небо Стамбула — безоблачное и равнодушное к судьбам тех, кто рвётся к власти.
— Ешьте, — повторил он уже тише.
Тишину после слов султана разорвал шорох — резкий, неуместный среди этого покоя. Полог шатра дёрнулся, и внутрь, не дожидаясь доклада, скользнул человек. Его одежда была покрыта дорожной пылью, лицо — серым от усталости, а правая рука перемотана грязной тряпицей, сквозь которую проступала кровь.
— Повелитель, — гонец рухнул на колени, коснулся лбом ковра. Голос его сипел, словно он глотал песок. — Дозволь слово... Ибрагим.
Султан Ахмед не пошевелился. Только глаза его сузились, превратившись в две чёрные щёлочки. Осман и Махмуд замерли с кусками лепёшки в руках, не смея жевать.
— Говори, — коротко бросил султан.
Гонец поднял голову. На его щеке багровел глубокий порез — недавний, ещё не затянувшийся.
— Ибрагим-бей, помощник Великого визиря... — он запнулся, словно слова жгли горло. — Он выехал из Стамбула три дня назад с отрядом в двенадцать всадников. В ущелье Кара-Богаз на них напали. Люди вероятно мятежников Хасана-паши. Отряд уничтожен. Все до одного.
Махмуд выронил лепёшку. Осман же, напротив, медленно положил кусок на стол и уставился на дядю-падишаха.
— Ибрагим? — голос султана стал тише шёпота, но от этого ещё страшнее. — Ибрагим мёртв?
Гонец затряс головой, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на изумление.
— Неизвестно, повелитель. Тела Ибрагима среди павших не нашли. По следам крови и обрывкам одежды... он ушёл. Ушёл в расселину, которую даже шакалы обходят стороной. Мои люди искали его два часа, но дождь смыл следы.
В шатре повисла тишина, которую можно было резать ятаганом.
Султан Ахмед медленно поднялся. Его тень накрыла гонца целиком.
— Ты. Встань. Поедешь обратно в Румелию. Найдёшь Ибрагима — живым или мёртвым. Если живым — доставишь его ко мне лично, в цепях или на золотом паланкине — не важно. Если мёртвым — привезёшь его голову. А лучше — головы тех, кто на него напал. Еще пусть Нуман паша сам отправляется в Румелию подавить восстание Хасана паши.
Гонец поклонился и исчез за пологом так же быстро, как и появился. Тишина вернулась в шатёр, но теперь она была тяжёлой, как свинцовый плащ.
Махмуд смотрел на падишаха широко раскрытыми глазами. Осман — на свои руки, которые чуть заметно дрожали.
Султан Ахмед опустился на подушки, взял кубок с остывшим шербетом, сделал глоток и поморщился — напиток стал горьким.
— Теперь вы поняли, — сказал он племянникам, не глядя на них, — почему трон — это кресло из шипов. Тот, кто сидит на нём, никогда не знает, кто на самом деле его друг — и кто завтра воткнёт кинжал в спину.
Он отставил кубок и посмотрел на блюда с едой, которые остывали.
— Уберите еду!
Слуги принялись уносить яства. Султан же закрыл глаза, погружаясь в раздумья — о предательстве, о верности и о том, сколько ещё лжи скрывается за поклоном его визирей.