— Мам, мы все обсудили и решили, что так будет справедливо для всех, — Маша поправила очки и вывела на экран планшета таблицу, расцвеченную яркими маркерами. — Ты будешь жить с нами по очереди, ровно по три месяца у каждого.
Елена Петровна посмотрела на таблицу. Розовый сектор означал Машу с ее стерильной квартирой и трехразовым измерением давления. Синий — Костю, где пахло кроссовками и вечно не хватало чистых вилок. Зеленый — младшую, Лерочку, которая увлекалась очищением чакр и сыроедением.
Ощущение было такое, будто ее, крепкий антикварный комод, пытаются втиснуть в современную студию, где для него нет места, но выбросить жалко.
— Девяносто дней, — тихо произнесла Елена Петровна, разглядывая «график дежурств». — Как срок в СИЗО, только с улучшенным питанием и внуками вместо сокамерников.
— Мам, ну зачем ты так? — Костя неловко поерзал на стуле, отчего тот предательски скрипнул. — Мы же хотим, чтобы ты чувствовала себя нужной, чтобы не сидела одна в своих четырех стенах.
В этих четырех стенах у Елены Петровны была коллекция кактусов, которые не переносили сквозняков, и старое кресло, знавшее изгибы ее спины лучше, чем родные дети. Она представила, как ее кактусы медленно превращаются в гербарий под присмотром нанятой соседской девчонки, и сердце кольнуло.
Маша тем временем продолжала презентацию, листая слайды с воодушевлением менеджера среднего звена. Первый квартал — строгий режим и фермерские продукты. Второй — хаос и шум. Третий — медитации под крики Лерочкиных детей, которых принципиально не наказывали за рисование на обоях.
— А вещи? — спросила Елена Петровна. — Мой сервиз, книги, зимнее пальто и летние босоножки тоже будут мигрировать вместе со мной как кочевой табор?
— Мы купим тебе три набора всего необходимого, — Лера лучезарно улыбнулась, отхлебывая свой смузи из сельдерея. — Минимум потребления, мама, это же так освобождает!
Елена Петровна поняла, что в этом дивном новом мире она — не человек, а переходящее знамя, которое полагается держать крепко, но не слишком долго, чтобы руки не затекли.
Она вспомнила свою квартиру: тишину субботнего утра, запах свежего кофе и возможность ходить в старом халате столько, сколько захочется. Там она была хозяйкой положения, здесь же ей предлагали роль почетного гостя с ограниченным сроком пребывания.
— И что станет с моим домом? — Елена Петровна задала самый важный вопрос, который дети стыдливо обходили стороной. — Вы уже присмотрели, кому его сдать, чтобы оплачивать мою «аренду» в ваших жизнях?
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Маша отвела глаза, Костя вдруг крайне заинтересовался состоянием своих ногтей, а Лера начала усердно размешивать осадок в стакане.
— Мы думали, что так будет проще покрывать расходы на твое лечение, — наконец выдавила Маша, не глядя на мать. — Цены ведь растут, сама понимаешь.
В этот момент Елена Петровна осознала, что ее любовь к детям всегда была безусловной, а их любовь к ней внезапно обросла условиями, графиками и процентными ставками.
Она встала, медленно подошла к окну и посмотрела на засыпающий город. Внизу люди спешили по домам — к своим диванам, своим привычкам и своему праву запирать дверь изнутри.
— Решение принято, — твердо сказала она, разворачиваясь к притихшему семейному совету. — Я согласна на ваш план, но с одним маленьким дополнением, которое вы внесете в свою таблицу прямо сейчас.
Дети замерли, ожидая слез или скандала, но Елена Петровна лишь едва заметно усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает странный, почти забытый азарт.
— Поскольку я буду жить у вас по очереди, я официально ввожу должность «Главного инспектора семейного уюта» с правом вето на любые ваши бытовые решения.
— Это как? — Костя недоуменно нахмурился.
— Это значит, Костя, что в твои три месяца мы выкинем твою приставку, если ты не научишься мыть посуду сразу после еды. А у тебя, Маша, я перекрашу гостиную в ярко-оранжевый, потому что твой серый минимализм навевает на меня мысли о кладбище.
Лера открыла рот, чтобы что-то возразить, но мать опередила ее коротким жестом.
— А у тебя, Лерочка, мы начнем готовить нормальное жаркое, потому что твои дети скоро начнут светиться от избытка шпината. Либо я живу у вас как полноправный диктатор, либо остаюсь дома и сама решаю, когда мне пить таблетки, а когда — коньяк с соседкой.
Дети переглянулись, и в их глазах Елена Петровна увидела то, чего добивалась: искренний, неприкрытый ужас перед перспективой потерять свой привычный комфорт.
Она взяла планшет из рук онемевшей Маши, одним точным движением удалила файл с графиком и аккуратно положила устройство на стол.
Елена Петровна вышла из комнаты, и звук ее уверенных шагов в коридоре поставил жирную точку в истории о том, как легко превратить мать в гостью, но как трудно лишить женщину ее собственной территории.