Свекровь Галина Петровна стояла на пороге с двумя сумками и чемоданом, улыбалась так, будто приехала проверить, как мы тут без её контроля живём.
— Ключи-то мои работают, — сказала она и кивнула на замок. — Слава богу, не поменяли пока.
Я держала в руках половник. С плиты тянуло жареным луком.
Максим вышел из комнаты, замер.
— Мам, ты чего?
— Как чего. Погощу у вас недельку. Сантехники у меня весь санузел разобрали, жить невозможно.
Она уже стаскивала ботинки, чемодан втащила в коридор. Я заметила, что он тяжёлый. Недельный. А может, и на дольше.
Максим почесал затылок, посмотрел на меня. Я молча вернулась к плите.
В первый вечер она ужинала с нами, рассказывала про сантехников-бракоделов, про соседку тётю Свету, про свою подругу.
Я кивала, ела молча.
На второй день она встала раньше нас, сварила овсянку, которую Максим терпеть не может, и убрала мою косметику с полки в ванной.
— Тут же всё валяется как попало, — объяснила она. — Я в пакетик сложила, в шкафчик под раковину.
Я достала косметику обратно. Поставила, как было.
Галина Петровна вытирала пыль на подоконнике и цокнула языком.
— Молодые совсем распустились. В моё время...
Я вышла на балкон покурить. Хотя бросила полгода назад.
На третий день она переставила кастрюли в кухонных шкафах, потому что «так удобнее», и заявила, что надо выкинуть половину моих специй.
— Это всё просрочка, Лен. Ты сама-то смотришь, чем кормишь мужа?
Я проверила. Ничего не просрочено.
Вечером Максим попытался что-то сказать.
— Мам, может, ты уже...
— Что «уже»? Я вам мешаю? Я же не чужая. Я мать. Имею право у родного сына пожить.
Он сдулся.
Я легла спать в одиннадцать. Слышала, как она говорит ему на кухне вполголоса: «Жена у тебя какая-то холодная, Максим. Даже спасибо не скажет, что я тут всё в порядок привожу».
На четвёртый день я пришла с работы и увидела, что моя книжная полка разобрана.
— Зачем тут столько хлама, — Галина Петровна складывала мои книги в коробку. — Можно на балкон отнести. Или раздать кому.
Я взяла коробку, молча вернула книги на место.
— Ну вот, опять обиделась, — она вздохнула. — Максим, ты посмотри, какая нервная.
На пятый день за ужином она вдруг сказала:
— Знаете, я тут подумала. Чего мне мучиться со своей однушкой? Вы тут двушку снимаете, платите бешеные деньги хозяйке. Давайте я сюда перееду насовсем, скину вам на аренду половину. Всем выгодно.
Максим поперхнулся.
— Мам, мы не снимаем.
— Как не снимаете?
Я встала, достала из папки на полке документы. Положила перед ней на стол. Свидетельство о собственности. На моё имя. Единоличное.
— Это моя квартира, Галина Петровна. Досталась от бабушки два года назад. До свадьбы.
Она взяла бумагу, читала долго. Губы шевелились.
— Но Максим же... Он тут прописан?
— Нет.
— Как нет?
— Не прописан. Живёт. Но в документах только я.
Лицо у неё стало растерянным, потом обиженным.
— Максим, ты это знал?
Он кивнул.
— Мне всё равно было, мам. Мы же семья.
— Семья, — она встала, швырнула бумагу на стол. — Какая же это семья, если жена даже мужа не прописала. Ты понимаешь, сынок, что ты тут вообще никто? Что она тебя завтра выгонит — и всё?
Я налила себе чай. Рука не дрожала.
— Галина Петровна, ваши сантехники уже неделю как закончили. Звонила вашей соседке вчера. Всё готово.
Тишина.
— Ты... проверяла?
— Проверяла.
Она схватила сумку, запихнула туда свою косметичку из ванной.
— Максим, поедешь со мной?
Он сидел, смотрел в тарелку.
— Нет, мам.
— Значит, выбираешь её?
— Я живу с женой. В её квартире. И мне это нормально.
Она собиралась двадцать минут. Хлопала дверцами шкафов, что-то бормотала.
Я мыла посуду и слушала, как шуршит её чемодан по коридору.
— Ключи оставьте на полке, — сказала я, не оборачиваясь.
Она бросила их так, что звякнули об пол.
Дверь хлопнула.
Максим обнял меня сзади, уткнулся лбом в плечо.
— Прости.
— За что?
— Надо было раньше сказать ей.
Я вытерла руки, развернулась.
— Ты же знаешь, что я бы тебя не выгнала?
— Знаю.
— Тогда зачем не прописываешь?
Я пожала плечами.
— А зачем? Нам и так нормально.
Он усмехнулся, поцеловал в макушку.
Мы доели ужин молча. Я вернула книги на полку как надо, он переставил кастрюли обратно.
В квартире стало тихо. Непривычно тихо. Никто не шаркал тапками по коридору в шесть утра, никто не цокал языком над моими специями.
На следующий день Галина Петровна прислала Максиму длинное сообщение. Он показал мне — я отвела глаза.
— Не хочу читать.
— Там про то, что ты меня используешь. И что она всё поняла про наш брак.
Я налила кофе, села у окна.
— Ты веришь?
— Нет, конечно.
Но он стал задумчивым. Вечером спросил:
— Лен, а ты правда не хочешь меня прописать?
Я посмотрела на него долго.
— Хочешь — пропишу. Завтра же. Только ты сам должен решить, зачем тебе это.
Он помолчал.
— Не знаю. Вроде и так всё нормально.
— Вот именно.
Через неделю его сестра Виктория написала мне гадость в личку. Мол, я разрушаю семью, настраиваю брата против матери, а сама при этом даже прописать не хочу — значит, не люблю.
Я заблокировала.
Максим звонил матери раз в неделю. Она брала трубку через раз. Когда брала — говорила коротко, ледяным тоном.
— У меня всё нормально. Как у тебя? Тоже нормально? Ну ладно, созвонимся.
Я слышала, как он вздыхает после этих разговоров.
— Может, съездим к ней?
— Может.
Но не ездили.
Прошло три месяца. Я случайно встретила Галину Петровну в торговом центре. Она шла с подругой, громко смеялась, но когда увидела меня — лицо будто камнем стало.
Прошла мимо.
Подруга оглянулась, что-то спросила. Галина Петровна махнула рукой и ответила — я не расслышала, но поняла по губам: «Невестка».
Вечером я лежала на диване, смотрела в потолок. Максим гладил мои волосы.
— Не жалеешь?
— О чём?
— Что так вышло.
Я подумала. Вспомнила переставленные кастрюли, коробку с книгами, её голос: «Я имею право».
— Нет. Не жалею.
Он поцеловал меня в висок.
— Я тоже.
Мы так и лежали, пока за окном не стемнело совсем.
В квартире больше никто не переставлял мои вещи, не цокал языком, не напоминал, что кто-то тут имеет право.
Как думаете, простила ли свекровь или так и продолжает считать, что это я всё подстроила?
Сестра Максима до сих пор не здоровается, если видит меня в родительском дворе. Галина Петровна рассказывает знакомым, что сын женат на расчётливой, которая квартирой его к себе привязала. Максима она видит теперь раз в месяц, на нейтральной территории, в кафе, и каждый раз спрашивает, когда он наконец образумится. А его двоюродная тётя Света, та самая соседка, наоборот, недавно мне при встрече сказала: «Молодец, девонька. Правильно сделала».