Он стоял посреди кухни в пальто — не разделся, не снял ботинки, — и смотрел на неё так, будто уже мысленно ушёл. Маргарита держала в руках половник. Борщ на плите тихо булькал. Пахло лавровым листом и чесноком.
Она не закричала. Не уронила половник. Аккуратно положила его на подставку, повернулась к мужу и спросила:
— Чай будешь?
Андрей моргнул.
— Что?
— Чай. Или кофе. Ты с дороги, наверное, замёрз.
— Рита, ты слышала, что я сказал?
— Слышала. — Она открыла шкафчик, достала две кружки. — Я тебя спрашиваю про чай.
Он растерянно стянул пальто, бросил его на стул — не на крючок, как обычно, а прямо на спинку стула, — и сел. Маргарита поставила перед ним кружку с горячим чаем, придвинула сахарницу. Себе налила тоже.
— Значит, другую, — сказала она, садясь напротив.
— Да. — Он обхватил кружку ладонями. — Мы познакомились в апреле, на конференции в Новосибирске. Она... это серьёзно, Рита. Я не хочу тебя обманывать.
— Благородно.
— Не иронизируй.
— Я не иронизирую. — Маргарита сделала глоток. — Просто отметила факт. Сколько ей лет?
Андрей помолчал.
— Двадцать восемь.
Маргарите было сорок три. Она кивнула, будто он назвал температуру за окном.
— Она знает, что ты женат?
— Да. Она... она ждёт.
— Понятно.
Он смотрел на неё с видом человека, который готовился к буре, а получил штиль, и теперь не знает, хуже это или лучше.
— Ты вообще нормально себя чувствуешь?
— Вполне, — сказала Маргарита. — Борщ будешь?
— Рита!
— Андрей, я сварила борщ. Он хороший, с говядиной. Ты хочешь есть или нет?
Он медленно выдохнул.
— Хочу.
Она встала, налила ему тарелку, поставила сметану, нарезала хлеб. Он ел молча. Она сидела напротив и смотрела в окно. За стеклом было уже темно, фонари горели оранжевым, сосед с третьего этажа выгуливал своего рыжего пса — тот, как всегда, тянул поводок к кустам.
— Двадцать лет, — сказала она наконец.
Он поднял голову.
— Что?
— Мы женаты двадцать лет. Позавчера была годовщина. Ты поздравил меня в WhatsApp. Написал «с праздником, солнышко» и прислал смайлик с сердечком.
Андрей опустил ложку.
— Рита, я...
— Не надо. Я не за тем это говорю. — Она поднялась, убрала со стола хлеб, плотно закрыла крышку сметаны. — Я просто отмечаю факты. Двадцать лет. Трое детей. Ипотека, которую мы выплатили в прошлом году. Мама твоя, которую я возила на химиотерапию три года. Это всё факты.
— Я не отрицаю.
— Я знаю, что не отрицаешь. — Она снова села. — Скажи мне вот что. Ты уже решил?
— Да.
— Совсем?
Он посмотрел на неё — в первый раз по-настоящему, а не мимо, не в стол.
— Да, Рита. Прости.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай по-людски.
Он ждал.
— Квартира записана на меня. Ты помнишь?
— Помню.
— Дача — пополам. Машина — твоя, я на ней не езжу. — Она достала откуда-то лист бумаги и ручку, положила на стол. Как будто давно приготовила. — Дети взрослые, старшим по двадцать три и двадцать один, только Катя несовершеннолетняя, ей четырнадцать. Алименты — по суду или договоримся сами?
Андрей смотрел на листок бумаги.
— Ты... ты это когда успела?
— Что?
— Ну вот это всё. Квартира, дача, алименты. Ты как будто... как будто ждала.
Маргарита помолчала секунду.
— Андрей, ты уехал в Новосибирск в апреле. Вернулся другим. Я женщина, я не слепая. Просто ждала, когда ты сам скажешь, а не буду же я первая начинать разговор о том, что ты мне не говоришь.
Он провёл рукой по лицу.
— Господи.
— Так договоримся про алименты или через суд?
— Договоримся, — сказал он тихо. — Я не буду с тобой воевать.
— Вот и хорошо.
Она записала что-то на листке. Аккуратным, ровным почерком — она всегда так писала, ещё с института. Учитель математики, двадцать лет у доски, почерк как у чертёжника.
— Когда ты планируешь... — она чуть запнулась, самую малость, — переехать?
— Я пока не знаю. Наверное, в конце месяца. Надо вещи собрать, с Катей поговорить...
— С Катей я поговорю сама.
— Рита, она моя дочь.
— Именно поэтому говорю — сама. Ты её знаешь. Она будет кричать, плакать, закроется в комнате. Я справлюсь. Потом поговоришь с ней ты, когда она остынет.
Он снова посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты злишься на меня?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем, — сказала Маргарита. — Устала — да. Обидно — да. Но злости нет. Злость — это когда хочешь что-то изменить, а я... я не хочу ничего менять через злость. Что изменилось, то изменилось.
Андрей отодвинул недоеденный борщ.
— Ты удивительный человек, Рита. Я всегда это знал.
— Не надо, — сказала она спокойно. — Не нужно сейчас говорить мне что я удивительный человек. Приберегите для своей Новосибирской.
Он замолчал.
Маргарита убрала тарелки в раковину, пустила воду. Мыла посуду молча, спиной к нему. За окном рыжий пёс наконец нашёл, что искал в кустах, и хозяин потянул его домой.
— Рита, — сказал Андрей за её спиной.
— Да.
— Я всё равно хочу, чтобы ты знала. Ты была хорошей женой.
Она выключила воду. Взяла полотенце, вытерла руки. Повернулась.
— Была, — сказала она. — Хорошее слово. Прошедшее время.
Он встал, подхватил пальто со стула.
— Я поеду сегодня к Лёхе. Чтобы тебя не... чтобы тебе проще было.
— Хорошо.
— Завтра позвоню.
— Хорошо.
Он пошёл к двери, остановился в прихожей. Она слышала, как он надевает ботинки, как щёлкает замок, как — уже из-за двери — он говорит «пока, Рит». Она не ответила. Не потому что хотела обидеть. Просто не нашла нужного слова.
Она вернулась на кухню. Долила себе чаю. Достала из шкафчика печенье — овсяное, в круглой жестяной коробке, такую коробку Катя привезла ей на восьмое марта с подписью «самой лучшей маме». Села у окна.
За окном было тихо. Фонари горели. Снег — первый за ноябрь — начинал падать мелкой крупой.
Маргарита взяла печенье, откусила половину и подумала: надо будет завтра позвонить Наде.
Надя была её подругой с институтских времён — говорливая, суматошная, трижды разведённая Надя Копытина, которая знала про разводы всё. Включая то, какой нотариус берёт дешевле.
---
Надя приехала на следующий день, в половине двенадцатого, с тортом и бутылкой вина.
— Ой, — сказала она с порога, оглядев Маргариту с ног до головы. — А ты прекрасно выглядишь.
— Проходи.
— Нет, ты правда. Я после первого развода три дня не вставала с постели. — Надя сняла сапоги, прошла на кухню, водрузила торт на стол. — Ты завтракала?
— Завтракала.
— Я всё равно нарежу. — Она уже открывала шкафчики. — Где у тебя нож для торта?
— Второй ящик слева.
— Вот. — Надя нашла нож, нашла тарелки, нашла вилки. Расселась напротив, положила себе большой кусок. — Ну рассказывай. Он сам пришёл или ты вытащила?
— Сам пришёл.
— И что?
— Сказал, что любит другую. Попросил развод.
— И?
— И я сказала хорошо.
Надя с набитым ртом смотрела на неё.
— Рит. Ну ты совсем железная, что ли?
— Не железная. Просто... — Маргарита взяла вилку. — Что орать-то? Ну орала бы я. И что? Он бы не разлюбил свою новосибирскую от того, что я ору.
— Ты б облегчение получила.
— Я получу облегчение, когда всё оформим. — Она попробовала торт. — Надь, тут сливочный крем, он мне тяжёлый.
— Ешь, не умрёшь. — Надя снова наколола кусок на вилку. — Ты хоть плакала?
— Ночью немного.
— Немного?
— Ну, немного. — Маргарита пожала плечами. — Под утро уснула. Встала в семь, сделала завтрак Кате, отправила в школу. Потом позвонила тебе.
Надя смотрела на неё с каким-то особенным выражением — не жалостью, не восхищением, а чем-то между.
— Ты знаешь, что ты самая странная женщина, которую я знаю?
— Ты мне это уже говорила. Лет пятнадцать назад, когда я отказалась ехать с вами в Турцию.
— И тогда тоже была права. Ладно. — Надя отодвинула тарелку. — По-деловому. Адвокат нужен?
— Посмотрим. Пока хочу попробовать договориться.
— Он согласен?
— Говорит, что да.
— Говорит. — Надя скептически покривила губы. — Рит, я трижды через это прошла. Пока они уходят — они шёлковые. Потом начинается делёж.
— Квартира на мне.
— Это хорошо.
— Дача пополам. Машину я ему отдаю, мне она не нужна.
— Машину зря. Машину надо было...
— Надь.
— Что?
— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Но я не хочу воевать.
Надя вздохнула. Долила себе чаю.
— Ну и ладно. Ты умная. Сама разберёшься. — Она немного помолчала. — А Катя знает?
— Ещё нет. Сегодня вечером скажу.
— Хочешь, я останусь?
Маргарита покачала головой.
— Нет. Это я сама. Мы с ней сами.
— Как знаешь. — Надя потянулась за телефоном. — Я тогда пришлю тебе контакт. У меня есть один нотариус, очень приличный мужик, берёт нормально. Не дерёт три шкуры.
— Спасибо.
Они посидели ещё час. Надя рассказывала что-то про свой третий развод, про то, как бывший муж пытался переписать дачу на маму, про то, как она нашла адвоката, который вытащил всё до последнего кресла. Маргарита слушала, кивала, иногда спрашивала что-то уточняющее. Торт постепенно кончался.
Когда Надя собралась уходить, она снова остановилась в прихожей и посмотрела на подругу.
— Рит, ты сейчас честно скажи. Тебе плохо?
— Плохо, — сказала Маргарита просто. — Но не так, как ты думаешь. Не от того, что он ушёл. А от того, что я не удивилась. Понимаешь? Если б это был удар — значит, было что-то живое. А я не удивилась. Вот это вот и плохо.
Надя помолчала.
— Понимаю, — сказала она тихо.
И ушла.
---
Катя пришла из школы в четыре, бросила рюкзак в прихожей, прошла на кухню, открыла холодильник.
— Мам, а папа сегодня придёт?
— Садись, — сказала Маргарита. — Нам надо поговорить.
Катя посмотрела на неё — и сразу всё поняла. Не всё, конечно. Не детали. Но главное — поняла. У детей этот инстинкт острее, чем взрослые думают.
— Что случилось?
— Садись, пожалуйста.
Катя села. Маргарита тоже. Пауза была короткой.
— Папа и я решили расстаться, — сказала Маргарита. — Это взрослое решение, и оно окончательное. Ты ни в чём не виновата. Никто из вас детей ни в чём не виноват.
Катя смотрела в стол.
— Почему?
— Так бывает. Люди меняются.
— Он кого-то нашёл?
Маргарита не стала врать.
— Да.
Катя молчала секунду. Потом её лицо сломалось — вот так, в одну секунду, как бывает только в четырнадцать лет, когда ещё не умеешь держать лицо при чужих, — и она заплакала. Некрасиво, громко, как маленькая.
Маргарита встала, обняла её. Катя уткнулась в неё и плакала, сотрясаясь всем телом.
— Мам, — говорила она сквозь слёзы. — Мам, мам, мамочка...
— Я здесь. Всё хорошо. Я здесь.
— Как хорошо, как хорошо-то...
— Мы с тобой — хорошо. Мы с тобой остаёмся. Папа будет рядом, он будет приходить, ты будешь его видеть. Просто мы теперь не вместе.
— Зачем...
— Кать.
— Зачем ему другая, если у него есть ты?
Маргарита прижала её крепче. Не ответила. Потому что не знала, что ответить. Потому что этот вопрос она и сама себе задавала — ночью, тихо, без слёз почти, — и ответа у неё не было.
Они сидели на кухне долго. Катя постепенно успокаивалась. Маргарита поставила чайник, достала горький шоколад — Катин любимый, семьдесят процентов, — положила перед ней плитку.
— Дочь.
— Что.
— Ты злишься на папу?
— Да.
— Это нормально. Только не надо закрываться от него совсем. Он твой папа, это не изменится.
— Ты его защищаешь?
— Нет. Я объясняю.
Катя отломила кусочек шоколада, сунула в рот.
— Ты вообще плакала?
— Немного.
— Почему немного? Как можно немного плакать из-за такого?
— Наверное, потому что у меня есть ты. И надо было делать завтрак, и отправлять тебя в школу, и звонить Наде, и думать про нотариуса.
Катя посмотрела на неё.
— Мам, ты странная.
— Все так говорят.
— Нет, я серьёзно. — Катя вдруг перестала плакать, просто смотрела. — Ты вообще никогда не разваливаешься. Как ты это делаешь?
Маргарита подумала.
— Не знаю, — сказала честно. — Наверное, потому что разваливаться некогда. И не перед кем.
Катя долго смотрела на неё. Потом тихо встала, обошла стол и снова обняла её — но уже не так, как только что, уже не как ребёнок. Как почти взрослая. Которая только что что-то поняла.
---
Декабрь прошёл быстро. Андрей забрал вещи в два захода — молча, аккуратно, не оставляя беспорядка. Маргарита в эти дни уходила к Наде или оставалась в спальне — не из-за обиды, просто так было разумнее. Меньше слов, меньше неловкости.
Документы подали в январе. Нотариус оказался действительно нормальным мужиком — спокойным, без лишних вопросов. Алименты договорились сами, записали на бумаге. Андрей платил вовремя.
Маргарита продолжала работать. Тридцать два ученика, два восьмых класса, один десятый. Контрольные, ЕГЭ-подготовка, родительские собрания. В марте её спросили, не хочет ли она взять классное руководство в девятом — она согласилась. Лишние деньги были не лишними.
Катя злилась на отца ещё месяца полтора, потом начала с ним видеться — сначала редко, потом чаще. Маргарита не мешала. Когда Катя возвращалась от него, не спрашивала ничего — кроме «поела?» и «как вообще?». Катя рассказывала понемногу, сама. Когда хотела.
В апреле позвонила старшая, Ирина.
— Мам, ты как?
— Хорошо.
— Правда хорошо или «хорошо» хорошо?
— Правда. Работаю, готовлю, сплю нормально. Недавно ходила с Надей на выставку, она про импрессионистов была, очень интересно.
— Мам.
— Что.
— Тебе не одиноко?
Маргарита помолчала.
— Бывает, — сказала честно. — Вечером иногда. Когда Катя уже спит, а я ещё нет. Но это... это не страшно. Это просто другая жизнь. Надо привыкнуть.
— Ты встречаешь кого-нибудь?
— Ир.
— Что? Мам, тебе сорок три года, ты прекрасно выглядишь...
— Я знаю, сколько мне лет. — В голосе Маргариты не было раздражения, только лёгкая усталость. — Пока нет. Может, потом. Сейчас не хочу ни о чём таком думать.
— Почему?
— Потому что я только начала понимать, как это — жить для себя. Без того, чтобы подстраиваться, учитывать, думать «а Андрею это понравится». Мне надо немного побыть в этом. Понять, что мне самой нравится.
Ирина помолчала.
— Ты умная, мам.
— Все так говорят.
— Нет, правда.
— Ир, приезжай летом. Кате нужна сестра.
— Приедем. Мы с Серёжей на всё лето планируем.
— Вот и хорошо.
Она положила трубку. За окном был апрель — настоящий, с капелью и лужами, с первой грязью и первыми намёками на зелень. Маргарита открыла окно. Пахло мокрым асфальтом и чем-то ещё — весенним, неопределённым, похожим на обещание.
Она подумала: надо купить цветы. Себе. Просто так, потому что хочется.
И пошла за кошельком.
---
В мае Надя позвонила вечером, взволнованная.
— Рит, ты что делаешь в субботу?
— Ничего особенного. Планировала проверить контрольные.
— Контрольные потом. В субботу мы идём на день рождения к Лене Фроловой, ты помнишь Лену?
— С пятого курса?
— С пятого, да. Она устраивает вечер у себя на даче, там будет человек двадцать примерно, все наши. Ты идёшь.
— Надь, я не...
— Рита. Ты за полгода никуда не ходила, кроме выставки со мной. Это не считается, мы с тобой как две тётки из дома культуры.
— Вы с тётками из дома культуры обращаться вежливее.
— Рита.
— Я подумаю.
— Не «подумаю», а «да», — сказала Надя. — Я заеду за тобой в четыре. Будь готова.
Маргарита вздохнула.
— Хорошо.
В субботу она надела синее платье — то самое, которое купила два года назад и почти не носила. Посмотрела на себя в зеркало. Ирина была права — выглядела она хорошо. Это было странно и немного неловко — осознавать это сейчас, в сорок три, после развода, одной в квартире.
Но факт оставался фактом.
На даче у Лены было шумно и весело, горел костёр, кто-то принёс гитару, еды было втрое больше, чем нужно. Маргарита сначала держалась у края, потом разговорилась с какой-то женщиной про школьные реформы — та оказалась завучем из соседнего района, — потом кто-то налил ей вина, потом Лена потащила её смотреть на новую теплицу.
Ближе к вечеру, когда зажгли фонарики и кто-то уже нестройно пел под гитару, к ней подошёл незнакомый мужчина — не молодой, её примерно лет, с сединой на висках, в простой рубашке.
— Вы не Маргарита? — спросил он. — Рита Сорокина, с матфака?
— Сорокина была. Теперь Вешнякова, но уже снова буду Сорокина. — Она немного удивилась собственному спокойствию, с которым это сказала.
— Борис Камышов, — сказал он. — Физфак, девяносто девятый год выпуска.
— Не помню, простите.
— Нет, мы и не пересекались. Просто Лена сказала, что вы здесь, я... ну, Лена умеет сводить людей. — Он улыбнулся немного смущённо. — Вы преподаёте?
— Математика, школа. А вы?
— Строительный факультет в политехе. Сопромат, теормех.
— Тяжёлые дисциплины.
— Зато студенты не расслабляются. — Он кивнул в сторону костра. — Вы будете ещё чай? Там, кажется, поставили чайник.
— Буду, — сказала Маргарита.
Они пошли к костру. Разговор получился простым — про работу, про студентов, про то, что весна в этом году поздняя. Ничего особенного. Маргарита слушала, иногда говорила сама, не думала ни о чём лишнем.
Когда Надя подошла к ней позже — с видом человека, который всё подстроил и доволен собой, — Маргарита посмотрела на неё спокойно.
— Не надо так смотреть, — сказала Надя невинно.
— Ты познакомила нас специально.
— Лена познакомила. Я тут ни при чём.
— Надь.
— Ну что Надь. Он хороший мужик, я его немного знаю. Разведён три года, без скандалов, с детьми общается. Нормальный человек.
— Мне не нужен нормальный человек, — сказала Маргарита.
— А кто нужен?
Маргарита подумала.
— Никто пока. Мне нужно разобраться, что мне нужно. Это первое. Потом — посмотрим.
Надя смотрела на неё.
— Ты телефон взяла?
— Взяла.
— Ну и ладно. Держи при себе.
Они вернулись к костру. Кто-то пел «Машину времени». Маргарита взяла стакан с чаем, встала немного в стороне и смотрела на огонь.
Борис Камышов тоже стоял где-то рядом — не близко, на расстоянии, с кружкой в руке, — и смотрел туда же.
Они не разговаривали больше в тот вечер.
Но когда Надя везла её домой, и они сидели в машине молча, Маргарита вдруг поняла, что устала не так, как обычно устаёт после чужой компании. А как-то иначе. Легко.
— Надь, — сказала она в темноту.
— М?
— Он оставил мне номер.
Надя ничего не сказала. Только улыбнулась — Маргарита это видела в отражении на стекле.
— Я пока не буду звонить, — добавила Маргарита.
— Конечно.
— Просто пусть будет.
— Пусть будет, — согласилась Надя.
За окном шёл май. Тёплый, настоящий, с цветущими яблонями у обочины. Маргарита смотрела на них и думала: надо будет завтра купить Кате мороженое. Просто так. Без повода.
И ещё — надо купить цветы. Снова себе.
Потому что уже привыкла.
---
В июне приехала Ирина с Серёжей.
Они ввалились с двумя чемоданами и коробкой тульских пряников, которые Серёжа купил на вокзале «для антуража», и сразу заполнили квартиру звуком и движением — Ирина кричала что-то из ванной, Серёжа пытался сдвинуть диван, потому что «так лучше», Катя бегала между ними с видом человека, у которого внезапно появилась ещё одна семья.
Маргарита смотрела на всё это с порога кухни и думала: хорошо.
Просто хорошо.
Ирина поймала её взгляд из прихожей — и вдруг замолчала на полуслове, бросила сумку и подошла к ней. Обняла крепко, без слов. Маргарита обняла её в ответ.
— Мам, ты похудела, — сказала Ирина в её плечо.
— Немного.
— На сколько?
— Килограмма на три.
— Хочешь, я буду готовить?
— Не надо. Я сама люблю готовить.
— Я знаю, что любишь. Но я всё равно буду. Хотя бы на выходных.
Серёжа в этот момент с грохотом уронил что-то в комнате. Катя засмеялась.
— Серёжа, — позвала Ирина, не оборачиваясь.
— Всё нормально! — донеслось оттуда. — Тут просто... книга упала. Много книг.
— Дурак, — сказала Ирина ласково, и отпустила мать.
Они провели на кухне весь вечер — ели, разговаривали, иногда смеялись. Серёжа рассказывал про работу, Катя перебивала его своими школьными историями, Ирина смотрела на сестру с нежностью, которая бывает только у старших, которые долго не видели младших.
Маргарита слушала, подкладывала еду, убирала пустые тарелки, подливала чай.
Когда дети наконец разошлись спать, они с Ириной остались вдвоём. Ирина вымыла чашки. Маргарита протирала стол.
— Мам, — сказала Ирина.
— Да.
— Ты правда нормально?
— Ир, я уже сказала.
— Я знаю, что сказала. Я спрашиваю ещё раз.
Маргарита перестала протирать стол. Посмотрела на дочь.
— Знаешь, что странно? — сказала она. — Я думала, что будет хуже. Что я буду... не знаю. Страдать как-то активнее. А я не страдаю. Не потому что мне не больно — больно было. Но я как будто проснулась. Понимаешь?
— Не очень.
— Ну вот представь: ты живёшь, и всё вроде нормально, и всё по плану — дом, дети, муж, работа. И ты в этом, как в аквариуме. Удобно, привычно, понятно. А потом кто-то убирает аквариум — и оказывается, что вокруг целый воздух. Много воздуха. И сначала страшно, а потом...
— Потом?
— Потом дышится лучше, — сказала Маргарита просто.
Ирина смотрела на неё долго.
— Мам, ты знаешь, что ты лучше всех?
— Не надо.
— Нет, правда. Ты лучше всех.
Маргарита усмехнулась — тихо, почти для себя.
— Иди спать. Вы с дороги.
— Иду. — Ирина уже выходила из кухни, но остановилась в дверях. — Мам, а тот мужик, которому Надя дала твой номер...
— Никто ничего не давал.
— Ладно, которому ты позволила взять номер сам.
— Ир.
— Ты позвонишь ему?
Маргарита помолчала.
— Не знаю, — сказала честно. — Может.
Ирина улыбнулась.
— Позвони. — И ушла.
Маргарита осталась на кухне одна. За окном стояло позднее июньское небо — почти белое, не совсем тёмное, такое северное лето. Она открыла окно. Было тепло, где-то далеко лаяла собака, соседский тополь шумел листьями.
Она достала телефон. Нашла запись — «Борис, физфак» — и долго смотрела на неё.
Не позвонила. Убрала телефон. Сделала себе стакан воды со льдом.
Но запись не удалила.
---
В июле Катя уехала в лагерь — языковой, французский, она сама выбрала, записалась через школу. Маргарита отвезла её на автобусную станцию, проследила, как автобус уходит, и поехала домой.
Квартира была пустой.
Совсем пустой — Ирина с Серёжей уехали ещё в конце июня, Надя была на море с очередным знакомым, старший сын Максим жил в другом городе, средний Павел — в другой стране. Совсем одна.
Маргарита пришла домой, переоделась, сварила кофе. Открыла окно. Взяла телефон.
— Борис? — сказала она, когда он ответил. — Это Маргарита. Мы виделись в мае, у Лены Фроловой на даче.
Короткая пауза.
— Я помню, — сказал он. — Здравствуйте.
— Здравствуйте. Я хотела спросить... — она остановилась, усмехнулась самой себе. — Честно говоря, я не знаю, зачем я звоню. Просто звоню.
— Это хорошая причина, — сказал он серьёзно.
— Вы думаете?
— Лучших не бывает.
Она немного помолчала.
— Вы сейчас заняты?
— Нет. Ну, в том смысле, что я проверяю экзаменационные работы, но это можно отложить.
— Не надо откладывать из-за меня.
— Я отложу с удовольствием. Экзаменационные работы — это утомительно.
— Студенты не знают сопромат?
— Студенты его никогда не знают. Это традиция. — Он чуть помолчал. — Как вы?
— Нормально. Дочь уехала в лагерь, я впервые за несколько месяцев совсем одна, и почему-то решила позвонить вам.
— Я рад.
— Почему?
— Потому что ждал, — сказал он просто. Без нажима, без интонации — просто как факт.
Маргарита не ответила сразу. Сделала глоток кофе. Посмотрела в окно.
— Борис, — сказала она наконец.
— Да.
— Я только в начале. Понимаете? Я только-только начинаю разбираться, что мне нужно и чего я хочу. Я не знаю, хочу ли я вообще... — Она чуть запнулась. — Я пока не готова ни к чему серьёзному. И не знаю, буду ли.
— Я понял, — сказал он.
— Вас это не пугает?
— Пугает немного, — сказал он честно. — Но меньше, чем если бы вы не позвонили.
Маргарита засмеялась. Тихо, коротко — но засмеялась. Она не смеялась вот так давно.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда, может, кофе? Просто кофе.
— Когда?
— Завтра, если вы свободны.
— Свободен.
— Хорошо. Есть на Садовой кофейня, «Арка» называется. Знаете?
— Найду.
— В одиннадцать.
— В одиннадцать.
Она убрала телефон. Допила кофе. Вымыла чашку.
За окном был июль — полный, тёплый, длинный. Маргарита подумала: надо купить себе новую книгу. Что-нибудь хорошее, длинное, на несколько вечеров.
И ещё — надо купить цветы.
Она всегда теперь покупала себе цветы.