— Они продают квартиру. Мама уезжает в деревню, а Диме покупают студию в центре.
Супруг Марины тяжело вздохнул.
— Ты сделала все, что могла, Марин. Пойми это. Ты не можешь спасти человека, который изо всех сил рвется на дно.
— Но это же мама, Леш... Как она там будет? Одна, в холоде...
— Она выбрала его, — жестко сказал муж. — В сотый раз она выбрала его.
Марина стояла в очереди у кассы, чувствуя, как тяжелые пластиковые ручки корзины впиваются в ладони.
Внутри было все то, что Антонина Петровна называла «излишествами», но в чем остро нуждалась в свои семьдесят два года: нежирный творог, свежая говядина, дорогие безлактозные йогурты и целый пакет лекарств, список которых Марина знала уже наизусть.
— С вас четыре тысячи восемьсот рублей, — бесстрастно произнесла кассирша.
Марина приложила карту к терминалу. Писк подтверждения отозвался где-то в висках тупой болью.
Это были деньги, которые она планировала отложить на новые кроссовки для сына, но у матери вчера «кольнуло в боку», и все приоритеты мгновенно рассыпались.
Она подхватила тяжелые сумки и направилась к выходу, привычно расправляя плечи. Быть сильной — это не выбор, это была ее единственная форма существования последние пятнадцать лет.
Путь до маминой квартиры занимал двадцать минут, если идти дворами. Марина шла, глядя под ноги, и вспоминала, как начиналась эта ипотека.
Бессонные ночи над отчетами, вечный страх сокращения, двое детей, которые видели маму чаще всего спящей или уткнувшейся в монитор.
А с другой стороны был Дима. Димочка. Младшенький. Который в свои тридцать два года все еще находился в «творческом кризисе», хотя последним его творчеством была стенгазета в восьмом классе.
Поднявшись на четвертый этаж, Марина привычно толкнула незапертую дверь. В прихожей стоял густой запах жареной картошки, который тут же перемешался с ароматом ее свежих покупок.
— Мам, я пришла! — крикнула она, сбрасывая туфли.
Из кухни вышла Антонина Петровна, вытирая руки о фартук. Выглядела она, вопреки вчерашним жалобам на сердце, вполне бодро.
— Ой, Мариночка, пришла, — засуетилась мать. — Зачем же ты столько сумок набрала? Опять потратилась, наверное. Я же говорила, мне ничего не нужно, пустой кашки поем и ладно.
— Мам, мы это уже проходили, — Марина прошла на кухню и начала выкладывать продукты на стол. — На кашке ты долго не протянешь. Вот лекарства, здесь все по списку.
— Хорошо, хорошо, — Антонина Петровна начала быстро убирать продукты в холодильник. — Ты присядь, чаю попей. Я вот картошечки нажарила...
— А Дима где? — Марина кивнула в сторону закрытой двери в малую комнату, откуда доносились ритмичные звуки какой-то музыки.
— Да в комнате он, — вздохнула мать, притихая. — Голова у него сегодня болит, давление, наверное.
Он с утра пытался резюме рассылать, да так расстроился, бедный. Говорит, везде опыт требуют или возраст не тот.
А где же ему опыт взять, если его никуда не берут?
Марина почувствовала, как внутри закипает привычное раздражение, но постаралась сдержаться.
— Мам, ему тридцать два. В этом возрасте люди уже отделами руководят, а не резюме «рассылают».
Ты ему сама-то хоть что-нибудь говоришь? Или так и будешь кормить его до пенсии?
— Ну что ты начинаешь, Марина! — голос матери стал плаксивым. — Дима — натура тонкая, ранимая. Он не такой пробивной, как ты.
— Чего вы орете? — буркнул вышедший из комнаты Дима, не глядя на сестру. — Человеку отдохнуть не даете.
— О, «человек» проснулся, — язвительно сказала Марина. — Как поиски работы, Дима? Нашел что-нибудь, кроме маминого йогурта?
— Ой, началось. Марин, ты вот пришла — и сразу яд распыляешь. Тебе не надоело?
Ну, купила ты продукты, спасибо. Ты же у нас богатая. Квартиры покупаешь, детей по репетиторам таскаешь. Могла бы и брату родному помочь.
— Помочь? — Марина шагнула к нему. — Я помогаю матери. А ты — пара..зит. Тебе тридцать два года, Дима! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?
Мать на свою крошечную пенсию тебя тянет, а я оплачиваю ее счета, чтобы она не протянула ноги.
— Марина, перестань! — вскрикнула Антонина Петровна, вставая между ними. — Не смей так говорить о брате! Он не пара..зит, ему просто не везет.
Сейчас время такое, кризис кругом.
— Кризис у него в голове, мама, — отрезала Марина.
— Иди уже сестренка, иди, раз такая нервная. Мы как-нибудь сами разберемся.
Марина вышла из квартиры, хлопнув дверью.
— Господи, за что мне это? — прошептала она в пустоту двора.
Вечером, когда дети уже спали, Марина сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Муж, заметив ее состояние, подсел рядом.
— Опять у мамы была? — тихо спросил он.
— Была, — Марина потерла лицо ладонями. — Все то же самое, Лёш. Дима «ищет себя», мама его защищает, а мои продукты исчезают в его желудке быстрее, чем я успеваю закрыть дверь.
— Может, стоит перестать возить столько? — осторожно предложил муж. — Мы сами едва концы с концами сводим в этом месяце. Квартира, школа, кружки...
— И оставить ее голодной? — Марина посмотрела на него усталыми глазами. — Она ведь не виновата, что он такой. Или виновата? Я уже не знаю. Но я не могу смотреть, как она ест одну кашу.
— Ты помогаешь не ей, — мягко сказал Алексей. — Ты поддерживаешь систему, в которой Дима может позволить себе не работать. Пока ты кормишь маму, она кормит его. Это замкнутый круг.
— Я знаю, — выдохнула Марина. — Я все знаю. Но каждый раз, когда я пытаюсь поговорить с ней жестко, она начинает плакать о своем здоровье. А оно у нее действительно не железное. Если с ней что-то случится, я себе никогда не прощу.
Алексей только покачал головой. Он знал, что этот разговор ни к чему не приведет. Марина была слишком ответственной, слишком «правильной». Именно на таких людях, как она, ездят все остальные.
Прошла неделя. Марина старалась не думать о произошедшем скан..дале, просто работала, как заведенная. Но в четверг раздался звонок от матери. Голос Антонины Петровны был слабым и дрожащим.
— Мариночка... Мне плохо. Сердце давит, дышать тяжело. Приезжай, пожалуйста.
У Марины все похолодело внутри. Забыв про отчет, который нужно было сдать до конца дня, она схватила сумку и выскочила из офиса.
Всю дорогу в такси она молилась, чтобы это было несерьезно. Чтобы это была очередная манипуляция, лишь бы не инфаркт.
Влетев в квартиру, она застала мать на диване. Та лежала, приложив к груди грелку, а рядом сидел Дима с испуганным видом.
— Вызвал скорую? — крикнула Марина, бросаясь к матери.
— Да нет... Мама сказала не надо, мол, полежит и пройдет, — промямлил брат.
— Иди..от! — Марина выхватила телефон и начала набирать номер. — Мама, сколько это продолжается?
— С утра, доченька... — прошептала Антонина Петровна. — Ты только не ругайся. Дима за мной ухаживал, водички приносил.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Врач долго выслушивал сердце, мерил давление, хмурился. Потом отозвал Марину в коридор.
— Ситуация серьезная. Состояние предынфарктное. Нужно обследование, и, скорее всего, операция.
— Какая операция? — голос Марины дрогнул. — Насколько это срочно?
— Чем быстрее, тем лучше. Можно попробовать по квоте, но ждать придется долго, месяца четыре, а то и полгода. В ее состоянии это риск. Есть вариант платной клиники, там сделают в течение недели.
— Сколько это стоит? — Марина уже знала ответ, но надеялась на чудо.
Врач назвал цифру, от которой у нее потемнело в глазах. Это была сумма, эквивалентная ее годовому доходу. Или всем накоплениям, которые они с мужем откладывали на ремонт и образование детей.
— Я поняла, — кивнула Марина. — Спасибо. Мы будем думать.
Когда врачи уехали, сделав необходимые уколы, Марина вернулась в комнату. Мать спала под действием лекарств. Дима стоял на кухне и что-то жевал.
— Слышал, что врач сказал? — Марина подошла к нему вплотную.
— Ну, слышал. Операция нужна. А где деньги взять? У меня нет, ты же знаешь.
— У тебя нет? — Марина горько усмехнулась. — У тебя нет совести, Дима. Я начну собирать деньги. Откажусь от всего, от чего можно.
Но ты... С завтрашнего дня ты идешь работать. Куда угодно. Хоть полы мой. Каждая твоя копейка пойдет на операцию матери. Понял?
Дима посмотрел на нее с каким-то странным выражением лица — смесью страха и глухого раздражения.
— Посмотрим, — буркнул он. — Не надо на меня давить. Я и так из-за мамы на стрессе.
Марина посмотрела на него так, словно видела впервые. Она поняла, что в этом доме она — единственный взрослый человек.
И именно ей предстоит решить, как спасти мать, которая сама себя медленно губила, потакая пара..зиту.
Марина шла к метро, и в ее сознании уже выстраивался четкий план экономии.
Дети останутся без репетиторов, муж — без новых инструментов, она сама — без единой новой вещи.
Она была готова на эту жертву. Она еще верила, что спасая мать, она спасает семью.
***
Марина решила заехать к матери без предупреждения. Ей нужно было завезти результаты последних анализов, которые пришли по электронной почте.
Подойдя к входной двери, она услышала из-за нее странный гул и громкие ритмичные звуки.
Она открыла своим ключом и замерла в прихожей. Из комнаты Димы доносились крики, звуки выстрелов и торжественная музыка, какая бывает в современных компьютерных играх.
Марина прошла по коридору. Дверь в комнату брата была приоткрыта. В полумраке она увидела нечто, что заставило ее сердце пропустить удар.
На столе, где раньше стоял старый, разваливающийся ноутбук, теперь красовался огромный монитор с изогнутым экраном.
Рядом пульсировал неоновым светом мощный системный блок с прозрачной боковой панелью, сквозь которую было видно навороченное «железо».
Дима сидел в профессиональном геймерском кресле, обвешанный проводами от дорогой гарнитуры, и яростно щелкал мышкой.
— Да! Давай, заходи с фланга! — орал он в микрофон. — У меня мощный проц, я не лагаю! Щас мы их раскатаем!
Марина толкнула дверь, и та с грохотом ударилась о стену. Дима подпрыгнул на месте, сорвал наушники и уставился на сестру. Его лицо мгновенно побледнело, а потом пошло красными пятнами.
— Ты... ты чего врываешься? — заикаясь, произнес он. — Кто тебя пустил?
Марина молча подошла к столу, глядя на этот алтарь современных технологий. Она не была экспертом, но знала, сколько стоят такие вещи. Один только монитор стоил как три месячных курса лекарств для матери.
— Что это, Дима? — ее голос звучал пугающе тихо.
— Это... ну, компьютер. Для работы нужен. Я же говорил, я фрилансом решил заняться, графикой там, дизайном. Без мощного компа сейчас никуда.
— Для какой графики? — Марина шагнула вперед. — Ты в стрелялки играешь, я слышала. Откуда у тебя деньги на это кресло, на этот монитор? Это стоит минимум тысяч двести, если не больше.
— Друг отдал! — выпалил Дима, но его глаза бегали по комнате. — В долг дал, под будущие заказы. Чего ты ко мне привязалась? Тебе лишь бы поскандалить.
В этот момент в комнату вошла Антонина Петровна. Она выглядела растерянной и сразу попыталась встать между детьми.
— Мариночка, ты уже здесь? А мы и не слышали. Пойдем на кухню, я чайник поставлю.
— Подожди, мама, — Марина достала телефон. — Ты говорила, что обследования стоят очень дорого. Что деньги, которые я присылаю, уходят в клинику до копейки.
— Ну да, — мать засуетилась, поправляя платок. — Все так и есть. Лекарства, приемы, анализы...
Марина взяла телефон матери и открыла банковское приложение.
— Так... — она начала читать вслух, и каждое слово падало как тяжелый камень. — Пятнадцатое число. Перевод пятьдесят тысяч. В тот же день — покупка в магазине электроники на сорок восемь тысяч.
Семнадцатое число. Снятие наличных — тридцать тысяч.
Двадцатое число. Оплата в онлайн-магазине игр. Снова электроника.
Доставка еды из ресторанов...
Мама, что это такое? Где здесь счета из клиники?
— Мариночка, ты не понимаешь...
— Я все прекрасно понимаю! — вскричала Марина. — Я отказываю своим детям в еде и одежде! Мой сын ходит в рваных кроссовках! Мой муж работает на износ!
А я перечисляю деньги тебе на операцию, чтобы ты отдавала их этому ... на игрушки?
— Как ты меня назвала? — вскинулся Дима, вставая из своего дорогого кресла. — Ты не имеешь права! Это мать так решила!
— Замолчи! — Марина повернулась к матери. — Мама, ответь мне. Как ты могла? Ты же знаешь, какой ценой нам достаются эти деньги.
Ты плакала мне в трубку, что тебе плохо, что ты задыхаешься, что операция — единственный шанс. А сама... Ты просто отдала эти деньги ему?
Антонина Петровна подняла голову, и в ее глазах Марина увидела не раскаяние, а какую-то упрямую решимость, которую мать всегда проявляла, когда дело касалось ее любимца.
— Да, я разрешила ему купить этот компьютер, — твердо сказала мать. — Диме очень тяжело, Марина. Он в депрессии, он не может найти работу, его все время отвергают.
Ему нужно было как-то отвлечься, снять стресс. Ты же знаешь, какая у него чувствительная психика.
— Снять стресс за двести тысяч? — Марина чувствовала, как у нее начинает кружиться голова. — Мама, ты в своем уме? Это деньги на твое сердце! На твою операцию!
— Операция может и подождать, — отмахнулась мать, и эта фраза прозвучала как пощечина. — Врач сказал, что состояние стабильное, если пить таблетки.
Я поживу на лекарствах еще пару месяцев, ничего со мной не случится. А Диме это было необходимо прямо сейчас.
— Ты слышишь себя? — Марина сорвалась на крик. — Ты жертвуешь своим здоровьем, моей семьей ради того, чтобы этот тридцатилетний лоб мог играть в игры?
Дима, тебе не стыдно? Ты берешь деньги, которые отложены на спасение жизни матери, и покупаешь себе кресло с подсветкой?
Дима вызывающе усмехнулся, почувствовав поддержку матери.
— А что такого? Ты сама виновата. Привозишь деньги, кичишься своим достатком. У тебя же все «легко получается», как мама говорит.
Для тебя эти сто-двести тысяч — тьфу, на один зуб. А для меня это шанс войти в айти-индустрию.
Может, я киберспортсменом стану, буду миллионы зарабатывать. Тебе жалко, что ли?
— Миллионы? — Марина горько рассмеялась. — Ты за всю жизнь не заработал даже на этот монитор.
Мама, я больше не дам ни копейки. Сама буду оплачивать счета за больницу.
— Ах, вот ты как! — Антонина Петровна вскочила с места. — Будешь мать на поводке держать? Контролировать каждый мой шаг?
Я вырастила тебя, дала образование, а ты теперь куском хлеба попрекаешь! Ты стала черствой, Марина. Холодной и расчетливой. В тебе нет ни капли сострадания к родному брату.
— Сострадания? — Марина почувствовала, как по щекам потекли слезы бессилия. — У меня нет сострадания? Я три года тяну вас обоих! Я забыла, когда покупала себе новое платье! Я выслушиваю нытье Димы и твои жалобы каждый день! И это я — черствая?
— Да, черствая! — подхватил Дима. — Ты считаешь, что раз у тебя есть деньги, то ты тут главная. А мы — люди, у нас душа есть.
Мне плохо было, понимаешь ты, сухарь? Мне плохо было в этой конуре сидеть без дела. А теперь у меня есть стимул.
Мама правильно сказала: стресс надо снимать.
— Мама, — Марина подошла к Антонине Петровне и взяла ее за плечи, пытаясь заглянуть в глаза. — Пожалуйста, очнись. Он же тебя разоряет. Он тебя уб...вает.
Моя семья на грани распада...
Мать оттолкнула ее руки. Лицо Антонины Петровны исказилось от злости.
— Не смей наговаривать на Диму! Он — мой сын, и я сама решу, на что тратить деньги, которые ты мне даешь.
Раз ты дала их мне, значит, они мои. А операция... Я еще крепкая. Поживу на таблетках. Не умру, не дождешься.
Марина стояла посреди комнаты, глядя на двух самых близких людей, которые в этот момент казались ей абсолютно чужими.
Дима уже снова развернулся к монитору, всем своим видом показывая, что разговор окончен.
На экране его игры всплывали яркие сообщения, призывающие к новым битвам.
Мать стояла рядом с ним, бережно поглаживая его по плечу, словно он был обиженным ребенком, а не взрослым мужчиной, обокравшим собственную мать.
Марина вышла из квартиры, не чувствуя ног. Она спускалась по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом. В ушах все еще звенел голос матери: «Операция может подождать».
Внутри Марины что-то окончательно надломилось. Она поняла, что все ее жертвы были напрасными. Она строила плотину, пытаясь спасти их от потопа, а они сами пробивали в этой плотине дыры, радуясь брызгам воды.
Выйдя на улицу, она вдохнула холодный воздух.
Телефон в кармане завибрировал — пришло сообщение от Алексея: «Марин, я договорился с мастером, он посмотрит кроссовки Никиты сегодня вечером. Может, еще походят.
Ты как? Купила лекарства?».
Марина посмотрела на экран и не смогла ответить. Что она скажет мужу? Что их деньги превратились в светящийся кулер и геймерскую гарнитуру? Что ее мать готова умереть, лишь бы сыночек не грустил перед монитором?
Она пошла к остановке, глядя перед собой остекленевшим взглядом. В голове крутились цифры, графики, счета... и лицо Димы, полное наглого превосходства. Он победил. Он снова получил то, что хотел, не приложив ни малейшего усилия.
А Марина... Марина снова осталась виноватой в том, что она «сильная» и ей «все легко дается».
— Хорошо, мама, — прошептала она, садясь в автобус. — Пусть будет так.
Она еще не знала, какой следующий шаг предпримет Антонина Петровна, но уже чувствовала, что бездна между ними стала непреодолимой.
Она больше не будет спонсировать этот абсурд.
Но Марина еще не подозревала, на что способна ее мать ради того, чтобы обеспечить «будущее» своего любимого Димы, и какая новая интрига уже зреет в голове Антонины Петровны под влиянием ее «тонко чувствующего» сына.
***
В тот вторник Марина приехала раньше обычного — на работе сорвалась встреча, и образовалось свободное окно.
Поднимаясь по лестнице, Марина заметила, что дверь в квартиру приоткрыта. Изнутри доносились голоса, но не привычное бормотание телевизора или крики Димы из-за игры. Это был незнакомый мужской голос.
Марина вошла в прихожую. На вешалке висел чужой строгий плащ, а на тумбочке для обуви лежал кожаный планшет. Из гостиной донеслось:
— ...и вот здесь, посмотрите, стена несущая, но вид из окна отличный. Для студии в центре, как вы планируете, это будет идеальный разменный вариант. Ликвидность высокая, уйдет за неделю.
Марина замерла. Внутри все похолодело. Она медленно прошла в комнату и увидела незнакомого мужчину в костюме. Рядом с ним стояла Антонина Петровна, нервно перебирая пальцами край своей кофты.
— Мама? — голос Марины прозвучал хрипло. — Что здесь происходит?
Мать вздрогнула и резко обернулась. Лицо ее мгновенно залила краска, она начала испуганно оглядываться на мужчину.
— Ой, Мариночка... А ты почему так рано? Мы тут... мы просто...
— Добрый день, — мужчина вежливо кивнул Марине. — Вы, должно быть, дочь Антонины Петровны?
Я Игорь, ведущий риелтор агентства. Мы как раз заканчиваем предварительный осмотр объекта для выставления на продажу.
Марина почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Она сделала шаг вперед, игнорируя протянутую руку риелтора.
— Продажу? Какую продажу, мама? Ты решила продать квартиру?
— Мариночка, ну не здесь же, — зашипела мать, пытаясь подтолкнуть дочь к выходу из комнаты. — Игорь, вы идите, посмотрите кухню и балкон. Мы сейчас... мы обсудим семейные детали.
— Да, конечно, я не тороплюсь, — понимающе улыбнулся риелтор и деликатно удалился, оставив их одних.
Как только дверь в кухню закрылась, Марина повернулась к матери. Ее трясло.
— Объясни мне. Сейчас же. Ты выставила квартиру на продажу? Втайне от меня?
— Почему втайне? — Антонина Петровна вдруг выпрямилась, пытаясь придать себе величественный вид, но ее губы мелко дрожали. — Я взрослая женщина, Марина. Это моя собственность.
Я имею право распоряжаться ею так, как считаю нужным. Ты же сама говорила, что мне тяжело платить за коммуналку, что я не справляюсь.
— Я говорила, что тебе тяжело, потому что ты содержишь Диму! — Марина сорвалась на крик. — Но продать квартиру? Где ты собираешься жить?
— Я все продумала, — мать старалась говорить твердо, но глаза ее бегали. — Мы с Димочкой посоветовались. Ему нужно свое жилье, понимаешь?
Мы купим ему студию. Небольшую, но в самом центре. Там и офисы рядом, и жизнь другая. Ему это даст толчок, понимаешь? Стимул!
Марина слушала это и не верила своим ушам. Абсурдность ситуации зашкаливала.
— Стимул? Мама, он тридцать два года живет на всем готовом! Какой толчок ему даст квартира, за которую он не заплатил ни копейки?
А ты? Ты где будешь? В центре вместе с ним, в этой конуре на двенадцати метрах?
— Нет, — мать отвела взгляд. — Зачем я буду ему мешать? Молодому мужчине нужно личное пространство. Я присмотрела домик. В деревне, в восьмидесяти километрах от города.
Там воздух чистый, огород будет. Для моего сердца это же первое дело — природа, тишина.
— В деревне? — Марина схватилась за голову. — Мама, ты в своем уме? Там до ближайшей аптеки три часа на автобусе!
А если тебе станет плохо? Кто к тебе приедет? Дима из своего «центра»? Да он дорогу туда забудет через неделю!
— Не смей так говорить о брате! — вспылила Антонина Петровна. — Дима обещал навещать меня каждые выходные. Он будет возить мне продукты.
Он сам предложил этот вариант. Сказал: «Мамочка, тебе на покое лучше будет, а я здесь дела поправлю и тебя к себе заберу, когда разбогатею».
— И ты ему поверила? — Марина засмеялась, и это был страшный, надрывный смех. — Мама, он тебя просто выселяет! Он выживает тебя из города в глушь, чтобы забрать твои деньги!
— Хватит считать мои деньги! — крикнула мать. — Ты всегда была жадной, Марина. Ты завидуешь брату, потому что я решила ему помочь.
Ты-то у нас устроилась, у тебя квартира, муж, достаток. Тебе легко рассуждать о морали, когда у тебя за спиной тыл есть.
А у Димы — только я. И если я не помогу ему сейчас, то кто?
В этот момент на кухню пришел Дима.
— О, сестра приехала, — протянул он, облокачиваясь на косяк. — Опять читаешь нотации?
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты отправляешь больную мать в неотапливаемый дом без удобств, чтобы пожить в центре? Тебе в зеркало на себя смотреть не противно? — Марина шагнула к брату.
— А чего мне должно быть противно? Мама хочет на свежий воздух. Она сама сказала: «Димочка, я хочу тишины».
— Мама, давай я добавлю денег, мы сделаем тебе операцию, а Диме найдем работу с проживанием, если он так хочет съехать. Но не продавай квартиру.
— Нет! — отрезала мать. — Диме нужна почва под ногами. Своя собственность. Тогда он остепенится.
Марина, уходи, — Антонина Петровна указала на дверь. Ее голос был сухим и безжизненным. — Я не хочу больше этого слушать.
Ты никогда не любила брата, всегда считала его вторым сортом. А я сделаю все, чтобы он был счастлив. Даже если тебе это не нравится.
Марина встала. Она посмотрела на мать — маленькую, согбенную женщину, которая в своем ослеплении была готова шагнуть в пропасть. Потом перевела взгляд на Диму. Тот стоял с видом триумфатора, едва ли не выталкивая сестру взглядом из комнаты.
— Хорошо, — сказала Марина. — Продавайте. Делайте что хотите. Но знай, мама: если ты уедешь в ту деревню, я больше не приеду.
Я не буду возить тебе лекарства в глушь. Я не буду оплачивать долги Димы, когда его выкинут из этой студии за неуплату.
Это твой выбор. Но это и твой конец.
***
— Леш... они продают квартиру. Мама уезжает в деревню, а Диме покупают студию в центре.
Супруг Марины тяжело вздохнул.
— Ты сделала все, что могла, Марин. Пойми это. Ты не можешь спасти человека, который изо всех сил рвется на дно.
— Но это же мама, Леш... Как она там будет? Одна, в холоде...
— Она выбрала его, — жестко сказал муж. — В сотый раз она выбрала его.
Теперь пришло время тебе выбрать нас. Наших детей, свое здоровье.
Хватит, Марина. Эта бездна бездонна. Сколько бы ты туда ни кидала, она никогда не заполнится.
***
Прошло три месяца. Жизнь Марины начала постепенно выравниваться. Без постоянных трат на «мамины лекарства», которые на самом деле были спонсорской помощью бездельнику, семейный бюджет начал дышать.
Они купили Никите новую форму, записали дочку на курсы рисования. В доме стало меньше напряжения, исчезла эта вечная гнетущая вина, которую Антонина Петровна умело взращивала в дочери годами.
Первое сообщение пришло холодным ноябрьским вечером. Марина как раз проверяла почту, когда экран телефона высветил уведомление от матери.
«Мариночка, Диме очень тяжело. В студии что-то сломалось, нужно срочно оплатить ремонт, а у него все счета заблокированы из-за какой-то ошибки.
Помоги брату, он ведь для нас старается, хочет меня к себе забрать скорее».
Марина прочитала сообщение и молча положила телефон экраном вниз. Она не стала отвечать. Внутри не было даже гнева, только какая-то ледяная пустота.
— От мамы? — спросил Алексей, заходя на кухню.
— У Димы «проблемы», — сухо отозвалась Марина. — Просят денег на ремонт.
— Быстро же он спустил мамины деньги — хмыкнул муж...
Еще через два месяца по городу поползли слухи. Общая знакомая семьи встретила Марину в торговом центре и, отводя глаза, сообщила, что видела Диму.
Он ввязался в какие-то сомнительные схемы с криптовалютой, проиграл остатки материнских денег и в итоге продал студию за бесценок, чтобы раздать самые опасные долги.
В конце года Марина получила письмо. Настоящее, бумажное письмо, написанное дрожащим почерком матери.
«Марина, дочка, пишу тебе, потому что телефон отключили за неуплату. В доме очень холодно. Дрова закончились, а те, что Дима привез, сырые, не горят совсем.
Дима сейчас живет со мной, в городе у него не получилось, злые люди обманули его, отобрали все.
Ему очень плохо, он целыми днями лежит, отвернувшись к стене, почти не ест.
Пришли хоть немного денег на уголь и еду.
Нам совсем нечего есть, доченька. Не оставляй нас в такой беде, ведь мы одна кр...вь».
— Что там? — Алексей подошел сзади и заглянул в письмо. — Опять двадцать пять?
— Дима прокутил студию, — Марина аккуратно сложила листок вдвое. — Теперь они оба в деревне. Просят на уголь.
— И что ты решишь? — Алексей замер, ожидая ответа.
Марина посмотрела на мужа. Вспомнила, как он работал в две смены, чтобы она могла отправить матери очередные пятьдесят тысяч на «сердце», которые превратились в видеокарту.
— Ничего, Леша, — Марина подошла к плите и зажгла огонь. Она поднесла край письма к пламени. — Я больше ничего не решаю за них.
Бумага вспыхнула быстро. Марина смотрела, как чернеют слова о «злых людях» и «родной кр...ви», как пепел оседает на дно раковины.
— Марин, там же холодно, — тихо сказал Алексей. — Она пожилой человек.
— У нее была квартира в городе, — жестко ответила Марина. — У нее были деньги на операцию. У нее была дочь, которая готова была расшибиться в лепешку ради нее.
Она променяла все это на комфорт своего пара..зита. Теперь пусть этот пара...зит колет дрова и ищет еду.
Это его прямая обязанность — заботиться о матери, раз он живет за ее счет.
Прошел год.
Марина сидела на своей уютной кухне. В духовке пекся пирог, дети в соседней комнате весело спорили о том, какой фильм посмотреть.
В дверь позвонили. Марина вздрогнула. Она никого не ждала.
Алексей пошел открывать, и вскоре из прихожей донесся его приглушенный, но строгий голос:
— Нет, она не выйдет. И денег не даст. Уходи, пока я полицию не вызвал.
Марина медленно вышла в коридор. У двери стоял Дима.
Его было трудно узнать. Грязная, засаленная куртка, обветренное лицо, дрожащие руки.
От былого превосходства любимчика не осталось и следа. Он выглядел как бродяга, коих много на вокзалах.
— Марин... — он увидел ее и попытался просунуть ногу в дверной проем. — Марин, ну ты чего? Мама там совсем плоха. Лежит, не встает.
Лекарства нужны, фельдшер сказал — только в город везти. А у меня даже на билет нет. Помоги, а? Мы же свои.
Марина смотрела на него и чувствовала... ничего. Совершенно ничего. Ни жалости, ни ярости, ни желания ударить.
Перед ней стоял чужой, неприятный человек, который разрушил жизнь их матери и пытался разрушить ее собственную.
— Уходи, Дима, — тихо сказала она. — У тебя была студия в центре. У тебя были деньги. Ты выбрал свой путь.
— Да какая студия! — закричал он, срываясь на визг. — Меня подставили! Ты сидишь тут в тепле, жируешь, пока мать в нищете под...ха..ет!
Какая же ты черствая ...варь! Мама всегда говорила, что ты злая, что в тебе нет души, только цифры в голове!
— Если я черствая, то почему ты пришел именно ко мне? — Марина горько усмехнулась. — Иди к тем «добрым» друзьям, с которыми ты деньги проигрывал.
Или продай свой компьютер. Ах да, ты же его уже давно пропил.
— Да пошла ты! — Дима плюнул на коврик перед дверью. — Посмотрим, как ты запоешь, когда совесть грызть начнет. Мама проклянет тебя, вот увидишь!
Алексей с силой захлопнул дверь, едва не прищемив Диме пальцы.
В подъезде послышались удары в дверь и отборная ругань, которая постепенно затихла, когда соседи начали выходить на лестничную клетку.
Марина вернулась на кухню. Она села на стул и прижала ладони к лицу. Ее трясло, но это была не дрожь страха, а дрожь освобождения.
— Ты как? — Алексей подошел и положил руки ей на плечи.
— Все нормально, — Марина глубоко вздохнула. — Просто... это был последний раз. Я больше не открою. Даже если он придет с новостью, что ее больше нет.
— Ты не виновата, Марин. Помни об этом.
— Я знаю, — она подняла глаза на мужа. — Самое страшное, что я действительно больше ничего не чувствую.
Она посмотрела на своих детей, которые заглянули в кухню, напуганные шумом.
— Все хорошо, ребят, — улыбнулась Марина, и эта улыбка была искренней. — Идите досматривать кино. Сейчас будем пить чай с пирогом.
Вечером, когда дом погрузился в сон, Марина еще долго сидела у окна. Она думала о том, как странно устроена жизнь.
Антонина Петровна так боялась, что Диме будет «тяжело», что в итоге сделала его жизнь невыносимой, лишив его необходимости быть человеком.
Она так верила в его исключительность, что не заметила, как сама стала его первой жертвой.
Марина больше не отвечала на звонки с незнакомых номеров. Она знала, что там — в той реальности, которую выбрала мать — во всем винят ее.
Черствую, богатую, удачливую родственницу, которая «бросила мать в беде».
Но Марина знала правду. Беда пришла в тот дом не извне, она выросла там, вскормленная материнской слепотой и вседозволенностью.
Семья превратилась в пепел, и каждый теперь доживал свой век в тех декорациях, которые сам себе построил.
Марина — в достатке и душевном покое, заработанном тяжким трудом и вовремя принятым решением отсечь лишнее.
А мать с братом — в холодном деревенском доме, где единственным топливом для их жизни была общая ненависть к той, кто больше не хотел быть их вечным донором.
***
Антонина Петровна так и не дождалась операции, продолжая до последнего вздоха винить во всех бедах «неблагодарную» дочь и защищать Диму от холодной реальности.
Дима после смерти матери окончательно опустился, потеряв дом за долги и исчезнув где-то на задворках жизни, так и не поняв, что единственным человеком, который по-настоящему его любил, была та самая сестра, которую он всю жизнь презирал.
Марина же проживет долгую жизнь в окружении любящих детей и внуков, навсегда вычеркнув из памяти тех, кто считал ее любовь лишь средством для оплаты своих пороков.