— Да. А что с ним?
Алла прижала трубку плечом и машинально подвинула к себе калькулятор. На экране компьютера висел квартальный отчёт, цифры расползались перед глазами, в бухгалтерии мебельной фабрики звенели телефоны, шелестели папки, кто-то в конце кабинета спорил из-за накладной. За окном Самара стояла тёмная, сырая, с облетевшими тополями и серым небом, которое весь день висело низко, как мокрая простыня.
— Ему плохо, выдохнула незнакомая женщина. — Очень плохо. Городская больница, гастроэнтерология. Я соседка. Его увезли утром. Сергей трубку не берёт. В тетради у Ивана Аркадьевича был ваш номер.
Алла медленно выпрямилась.
Тетради. Ивана Аркадьевича.
У Сергея отец умер двенадцать лет назад.
Так ей было сказано.
Так было рассказано всем.
Так было в их семье, где многое держалось на аккуратных, негромких, как выглаженное бельё, правилах. Завтрак в семь двадцать. Зарплата по конвертам. Отпуск летом, если получится. Никаких громких сцен. Никаких неожиданных людей за дверью. Никаких отцов из больницы.
— Простите, вы, наверное, ошиблись, пробормотала Алла. — У мужа отец давно умер.
На том конце коротко помолчали.
— Я живу с ним через стенку шесть лет, сухо отрезала женщина. — Ошибки тут нет. И Иван Аркадьевич всё это время называл Сергея сыном. Вы приедете или нет?
И тут стало тихо.
Даже в бухгалтерии.
Алла не сразу поняла, что шум никуда не делся. Просто всё отодвинулось, как от сильного удара по голове.
— Приеду, прошептала она.
Трубка отключилась. На столе осталась лежать ручка с отколотым колпачком, рядом остывал чай в толстом стеклянном стакане. Отчёт всё ещё был открыт. Цифры, в которые она верила больше, чем в чужие слова, спокойно светились на экране.
— Кто это? Жанна оторвалась от своей ведомости и обернулась. — Ты как мелом посыпанная.
Алла подняла глаза. Жанна Крылова, её коллега, умела говорить громко даже шёпотом. Волосы у неё были крашеные в тёплый каштан, губы - всегда слегка поджатые, будто мир бесконечно говорил ей глупости, а она терпела из вежливости.
— Какая-то соседка, выдавила Алла. — Просит передать Сергею, что его отец в больнице.
— Что? Жанна даже стул подвинула. — У него отец же умер.
— Я тоже так думала.
Жанна посмотрела на неё внимательнее.
— Алла, это пахнет не больницей. Это пахнет вторым дном. Или второй жизнью. Или второй семьёй. Не сиди столбом.
— Не надо заранее, тихо попросила Алла.
— А заранее никто и не делает. Я тебе другое скажу. Ты только не начинай его оправдывать, пока ничего не знаешь.
Вот эта фраза и зацепилась.
Не "измена". Не "любовница". Не "все мужики одинаковые".
Именно "не оправдывай".
Потому что Алла слишком хорошо знала за собой эту привычку. Сначала искать человеку объяснение. Потом уже искать правду. С Сергеем так было всё время. Он был тихий, надёжный с виду, много работал, не пил, не шлялся по компаниям, не разбрасывал деньги. Просто иногда уходил в себя так глубоко, что в квартире становилось слышно, как в ванной капает кран.
Она позвонила мужу. Один гудок, второй, третий.
Без ответа.
Потом ещё раз.
Потом написала коротко: "Где ты?"
И почти сразу стерла сообщение.
Нет. Не так.
Алла встала, взяла пальто, сумку, телефон и спокойно подошла к начальнице. Объяснила, что нужно срочно отъехать по семейным обстоятельствам. Начальница лишь кивнула. Алла была из тех, кто не бегал с внезапными трагедиями по каждому случаю. Если уже просит уйти, дело и правда серьёзное.
На улицу она вышла в сырой ветер. Конец осени в Самаре был не про красоту. Он был про мокрые ступени, озябшие пальцы, тёмные лужи и запах листвы, которую давно не убирали со дворов. Пока такси плелось по пробкам, Алла смотрела на экран телефона и вспоминала все разговоры о Сергее.
Отец умер, когда ему было тридцать шесть.
Сердце.
Тяжёлая работа, стресс, больница.
Так звучала версия, которую он произнёс когда-то на втором году брака, когда она спросила, почему он никогда не ездит к родне. Про мать он почти не говорил, потому что та умерла ещё раньше. Про отца - коротко, глухо, так, что она сама не решилась лезть дальше.
Она и не лезла.
Потому что считала это уважением.
Сейчас это уважение вдруг показалось ей слепотой.
Городская больница встретила её жёлтым светом, облезлыми ступенями и запахом лекарств, старых батарей и дешёвого мыла. В коридоре сидели люди в куртках поверх домашней одежды, кто-то ел яблоко, кто-то дремал, прислонившись к стене. У окна сидела полная женщина в платке и сразу поднялась, как только Алла назвала фамилию.
— Это вы, да? Алла? Я Надежда Семёновна, соседка. Спасибо, что приехали. А то ваш Сергей как сквозь землю провалился.
Она была сухая, подвижная, с лицом женщины, которая привыкла жить рядом с чужими бедами, но всё равно не разучилась на них злиться.
— Где он? спросила Алла.
— В палате. Но сначала вам бы к заведующему. Там тяжело всё.
Заведующий отделением Олег Савчук оказался спокойным мужчиной с очень ровным голосом. У таких людей в кабинете даже стул скрипит тише. Он посмотрел на Аллу внимательно, предложил сесть и не стал ходить вокруг.
— У Ивана Аркадьевича цирроз печени, произнёс он. — Запущенный. На фоне многолетнего алкоголизма. Состояние тяжёлое. Сейчас мы его стабилизировали, но скрывать уже нечего.
Алла сидела, глядя на сложенные на столе руки врача.
— Простите. Вы сказали "многолетнего алкоголизма"?
— Да.
— Но Сергей говорил, что отец умер.
Олег едва заметно выдохнул.
— Ваша семейная история - не моя территория. Я могу сказать лишь одно. Ваш муж у нас уже бывал. И не один раз. Он знает о диагнозе, о срывах, о госпитализациях. Сегодня мы звонили ему, но он не ответил.
Вот тут её впервые по-настоящему повело.
Не от болезни.
Не от старика в палате.
От фразы "уже бывал".
То есть это длилось давно.
Годами.
Не случайность. Не внезапная тайна. Не один неловкий поступок. Целая параллельная жизнь, в которой Сергей куда-то ездил, что-то решал, кого-то спасал, кого-то оплачивал - и возвращался домой, в их двухкомнатную квартиру, с пакетиком пряников к чаю и лицом человека, у которого никаких секретов нет.
— Мне к нему можно? тихо спросила Алла.
Олег кивнул.
— Ненадолго. И ещё. Вы не обязаны брать на себя чужую вину. Но вам стоит увидеть всё своими глазами. Иначе вы потом сами начнёте придумывать версии мягче реальности.
В палате было жарко. На тумбочке стоял пластиковый стакан, рядом лежали очки с треснувшей дужкой и газета недельной давности. Иван Аркадьевич показался Алле почти невесомым. Жёлтое лицо, запавшие виски, сухие руки поверх больничного одеяла. Он повернул голову и долго смотрел на неё мутноватыми глазами, будто собирал память по кускам.
— Аллочка? прошептал он.
От этого стало ещё холоднее.
Значит, он знал, как её зовут.
Она подошла ближе.
— Да. Это я.
— А Серёжа где?
Она не ответила сразу.
Иван Аркадьевич прикрыл глаза и выдохнул так, будто этот вопрос забрал остаток воздуха.
— Не ругайте его, пробормотал он. — Он... как мог.
Как мог.
Удивительно, как часто люди одной фразой пытаются укрыть чужую ложь. Как будто у каждой большой подлости есть тёплый старый плед из слов: "он старался", "он боялся", "он как мог".
Алла вышла в коридор и у стены почти столкнулась с Надеждой Семёновной.
— Не держите всё в себе, сразу бросила та. — Я ж вижу по лицу.
— Давно Сергей ему помогает? спросила Алла.
Соседка глянула с досадой.
— А вы не знали, выходит. Плохо. Очень плохо. Он лет шесть тут рядом. Сначала в старом доме на окраине, там вообще жить нельзя было. Потом ваш муж ему однушку купил. Скромную, но тёплую. Ремонт там простенький, зато санузел свой, окна не продувает. Сергей и мебель перетаскивал, и холодильник. Я думала, вы в курсе. Он же не прятался у нас, просто приезжал тихо.
Алла почувствовала, как внутри что-то медленно осыпается.
Однушку купил.
На какие деньги, спрашивать даже не пришлось. Она и так уже знала, где в их шкафу лежала пустая коробка. Машина и ремонт. Так они называли эти деньги между собой. На старую "Ладу" больше смотреть не было сил, в ванной давно треснул кафель, а в коридоре линолеум вспучился у входа. Они откладывали понемногу, аккуратно, без рывков. Сергей даже гордился этой аккуратностью. Никаких лишних покупок, никаких долгов.
Алла стояла в больничном коридоре и вдруг очень ясно увидела, куда ушла часть их будущего.
Не в новую машину.
Не в ванную.
В чужую, тайно купленную однушку для человека, который по версии её мужа давно лежал на кладбище.
Домой она вернулась уже в темноте. Двор был мокрый, у подъезда пахло сырой штукатуркой и варёной капустой из чьей-то квартиры. В прихожей горел свет. Сергей был дома.
Он вышел ей навстречу в растянутом джемпере, с привычным спокойным лицом.
— Ты где была? Я тебе звонил.
Алла сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок и только потом подняла на него глаза.
— В больнице.
Сергей застыл.
На секунду. Совсем короткую. Но Алле этого хватило.
— В какой? выдавил он.
— Там, где лежит твой отец.
Вот тут он побледнел так, будто она произнесла не правду, а приговор.
Он сел на край тумбы в прихожей. Не потому, что хотел драму. Просто ноги подвели.
— Алла...
— Сейчас не надо, тихо оборвала она. — Я хочу сначала увидеть всё, что ты от меня прятал.
Он поднял голову.
— Это не то, что ты думаешь.
— А ты откуда знаешь, что я думаю?
Он ничего не ответил.
Вот это молчание и ударило больнее всего. Ни оправданий, ни возмущения, ни даже красивой лжи на ходу. Только усталое лицо человека, который слишком долго таскал что-то тяжёлое и сегодня, наконец, выронил.
Алла прошла мимо него в комнату. Открыла комод. Тот самый, где хранились документы, гарантийные талоны, старые фотографии и аккуратно подписанные папки. Сергей никогда не запрещал ей туда лазить. Потому что прятал самое важное так, будто и не прятал вовсе - среди обычной бумаги.
В нижнем ящике, под инструкцией к стиральной машине и старым квитанциям, лежала папка с договором купли-продажи. Однокомнатная квартира. Оформлена на Ивана Аркадьевича Миронова. Два года назад.
Алла держала листы в руках и чувствовала странное спокойствие.
Когда страшное становится видимым, оно хотя бы перестаёт быть туманом.
Сумма в договоре совпала почти до рубля с тем, сколько тогда исчезло из их накоплений. Сергей объяснил это вложением в срочный вклад у знакомого банка. Потом были невнятные слова про перевод между счетами и про то, что рынок машин сейчас плохой, лучше переждать. Алла поверила. Не потому, что была наивной. Потому что человек рядом не давал повода проверять его, как кассира после недостачи.
Сергей стоял в дверях комнаты.
— Я хотел тебе сказать.
Алла повернулась к нему с папкой в руках.
— Когда? После ремонта в этой квартире или после того, как он бы умер по-настоящему?
— Не так.
— А как?
Он вошёл медленно, будто в чужую комнату.
— Я не мог привести это к нам домой.
— "Это" - это кто? Твой отец?
Сергей опустил глаза.
— Не говори так.
— А как говорить? Ты выбросил из нашей жизни живого человека и сделал вид, что его нет. Ты взял общие деньги и купил ему жильё. Ты ездил к нему годами. Врал мне в лицо. И сейчас хочешь, чтобы я подбирала правильные слова?
Он сел на стул у окна, сжал ладони. Алла впервые заметила, какие у него белые костяшки, когда он нервничает. Раньше она принимала это за усталость.
— Я не крал у тебя, выдохнул он. — Я спасал его.
— За мой счёт тоже.
— За наш.
— Ты удобно называешь это "нашим", когда решаешь один.
И тут снова стало тихо.
За стеной у соседей завизжал ребёнок, хлопнула дверь балкона. На кухне тихо щёлкнул холодильник. Обычный вечер. Обычная квартира. И внутри этого вечера два человека, прожившие вместе почти двадцать лет, вдруг смотрели друг на друга как незнакомые.
— Я не буду сейчас орать, произнесла Алла. — Не для того я жила с тобой столько лет. Но завтра я поеду по адресу из договора. И в больницу тоже. А ты за эту ночь попробуй решить, ты мне будешь что-то объяснять или снова закроешь дверь изнутри.
Ночью она почти не спала. Лежала на своей половине дивана, слушала, как Сергей ходит на кухню и обратно, как открывает воду, как закрывает. Не ложился долго. Будто боялся, что рядом с ней будет совсем нечем дышать.
Утром Жанна поймала её ещё у проходной фабрики.
— Ну? Что там?
Алла пересказала коротко. Без слёз, без лишних слов.
Жанна слушала, прикусив губу.
— Я думала, там баба, честно призналась она. — А тут хуже.
— Хуже? удивилась Алла.
— Да. Любовницу можно ненавидеть просто и удобно. А тут он вроде как не гулял. Он жалел. Спасал. Стеснялся. Боялся. И попробуй потом разберись, он подлец или несчастный дурак.
Алла устало кивнула.
Вот в этом и был самый мерзкий узел. Если бы была другая женщина, всё стало бы грубее, но понятнее. А тут вместо измены лежала другая вещь - многолетний страх, перевязанный ложью так туго, что не сразу поймёшь, где один конец, где другой.
После работы она поехала в старый дом на окраине. Дом оказался двухэтажным, из тёмного кирпича, с узкими окнами, облупленной штукатуркой и сырым двором, где в грязи торчала качеля без сиденья. Из подъезда тянуло влажным деревом и кошачьим кормом. Надежда Семёновна открыла ей почти сразу, будто ждала.
— Проходите. Я вам покажу, где он жил раньше, а потом в ту квартиру заглянем, если хотите. У меня ключ запасной.
В старом доме у Ивана Аркадьевича раньше была комната. Маленькая, с железной кроватью, чайником на табуретке и окном во двор. Надежда Семёновна говорила быстро, но без злорадства.
— Его тогда сильно перекосило после запоя. Сергей и забрал. Сам приехал, молча всё вынес, оплатил грузчиков. Я ещё ему говорю: "Жене-то сказали?" А он только плечами повёл. И всё.
— Почему вы мне не позвонили раньше? спросила Алла.
— А зачем? выдохнула соседка. — Я думала, вы знаете. Кто ж мог представить, что он родного отца будто спрятал.
Они прошли в ту самую однушку. Маленькая кухня, чистая плита, простенькие шторы в клетку, старый шкаф, в котором всё сложено ровнее, чем у многих здоровых людей. На полке - лекарства, пачка печенья, чай в жестяной банке и фото Сергея лет двадцати, ещё молодого, худого, с напряжённым лицом. Рамка стояла так, будто Иван Аркадьевич каждое утро начинал с этого взгляда.
У Аллы свело горло.
Сергей не просто платил.
Он ездил сюда, выбирал шторы, покупал чайник, привозил лекарства, вешал карниз. Он вплёл эту чужую, скрытую жизнь в свою привычную, семейную - и ни разу не позволил ей даже коснуться края.
— Он отца любил? спросила Алла неожиданно для себя.
Надежда Семёновна почесала переносицу.
— Любил, наверное. Только любовь у него была такая... стиснутая. Не тёплая. Он не обнимал его, не ворковал. Привёз пакеты, проверил лекарства, оплатил и ушёл. Иногда сидел молча на табуретке минут десять. Как будто совесть отбывал.
В больницу Алла поехала прямо оттуда. В палате Сергей уже был. Стоял у окна, спиной к двери, и от этого почему-то выглядел ещё младше, чем обычно. Будто из взрослого мужчины на минуту высыпалось всё, кроме испуганного мальчика.
Иван Аркадьевич спал.
Олег Савчук вышел к ним в коридор и посмотрел сначала на одного, потом на другую.
— Хорошо, что вы оба пришли, произнёс он. — Тут уже не про уколы и капельницы. Тут про то, что человек долго рушил себя и все вокруг приспосабливались. Кто молчанием, кто стыдом, кто деньгами. Скрывать дальше нечего.
Сергей дёрнул плечом.
— Я и не собирался.
Алла повернула к нему голову.
— Правда? А что тогда длилось двенадцать лет?
Олег не вмешался. Только отступил чуть в сторону, оставляя их в этом узком больничном коридоре, где стены были покрашены масляной краской до половины, а лампа над дверью моргала тускло, как уставший глаз.
Сергей долго молчал. Потом заговорил так тихо, что Алле пришлось шагнуть ближе.
— Он пил, прохрипел он. — Всю жизнь пил. Мать умерла рано, я остался с ним. Запах перегара, драки, чужие мужики на кухне, деньги из комода, стыд, когда за мной в школу приходили соседи. Я в восемнадцать ушёл из дома и поклялся, что его больше нет. Для меня нет.
— Но потом ты всё равно стал к нему ездить.
— Потому что он начал загибаться.
Алла смотрела на его лицо и вдруг замечала куски того, чего раньше не видела. Почему он никогда не держал дома алкоголь. Почему на праздниках наливал всем, кроме себя. Почему иногда слишком резко отворачивался от пьяных на улице. Почему мог уйти с дня рождения знакомых через двадцать минут, если кто-то начинал говорить громче обычного.
Она всё это видела.
Но не складывала.
— Ты мог мне сказать, тихо произнесла она.
Сергей сжал губы.
— Не мог.
— Не хотел.
— Боялся.
— Чего? Моего осуждения?
Он вдруг резко поднял голову. В глазах стояло такое измученное, почти детское отчаяние, что Алла впервые за всё время растерялась.
— Не только твоего, выдохнул он. — Я всю жизнь жил с мыслью, что однажды стану таким же. Что это сидит где-то внутри. Что сорвусь. Что начну пить и не остановлюсь. Мне даже запах коньяка казался предупреждением. Я не хотел, чтобы ты знала, из чего я. Не хотел, чтобы ты смотрела на меня и думала: а если он тоже однажды...
Он не договорил.
Слова и так упали тяжело.
Алла медленно выдохнула.
Вот оно.
Не любовница. Не вторая семья. Не холодный расчёт.
Панический, стыдный, многолетний страх стать похожим на собственного отца. И человек, который вместо того чтобы разделить этот страх с женой, замуровал его в себе, а поверх залил ложью.
— Поэтому ты вычеркнул его из нашей жизни? спросила Алла.
— Я думал, если не называть, этого как будто нет.
— И купил ему квартиру на наши деньги, будто я тоже не существую.
Сергей зажмурился на секунду.
— В старом доме он бы умер быстрее. Я увидел его зимой. Там окно тряпкой заткнуто, руки синие, на столе бутылка и хлеб. Я тогда уже не мог уйти. Но и к тебе с этим прийти не смог.
— Почему?
— Потому что ты правильная, Алла. Аккуратная. У тебя всё по местам. Я боялся, что рядом с этой грязью ты и на меня иначе посмотришь.
Она усмехнулась. Без радости.
— А ты подумал, как я посмотрю, когда узнаю, что рядом со мной жил человек, у которого целая жизнь закрыта на щеколду?
Иван Аркадьевич застонал в палате. Сергей дёрнулся туда первым. Алла вошла следом.
Старик открыл глаза, увидел сына и едва заметно шевельнул пальцами. Сергей наклонился к нему, поправил край одеяла. Жест был неловкий, но осторожный. Так люди касаются не близких, а больного места.
— Серёжа, прошептал Иван Аркадьевич. — Не ври ей больше.
Сергей замер.
Алла отвернулась к окну. За стеклом был двор больницы, мокрый асфальт, голые ветки и две женщины в тёмных пальто, которые шли, вжав головы в шарфы. Обычная жизнь. Обычная поздняя осень. И внутри этой обычности кто-то произнёс самую простую правду слишком поздно.
Вечером они сидели на кухне своей двухкомнатной квартиры. На столе стояли две кружки, хлебница, сахарница с надтреснутой крышкой и кастрюля с супом, которую Алла сварила вчера и до которой так и не дошли руки. Лампа под абажуром давала жёлтый круг света. За окном моросило.
Сергей не ел. Сидел, сцепив руки, и смотрел в стол.
Алла налила себе чай, отломила кусок хлеба и только потом произнесла:
— Сколько ещё я не знаю?
— Ничего такого больше нет, быстро выдохнул он.
— Ты сейчас сам в это веришь или просто очень хочешь, чтобы я поверила?
Он поднял глаза.
— Больше нет другой жизни. Есть только это. Я помогал ему. Платил. Возил по врачам. Иногда он срывался. Я врал тебе. Да.
— И деньги взял без моего согласия.
— Да.
— И каждый раз возвращался домой и вёл себя так, будто у нас обычный брак.
Он вздрогнул, словно от слова "обычный".
— Я думал, смогу удержать всё отдельно.
— Не удержал.
И тут снова стало тихо.
Алла смотрела на него и чувствовала, как внутри спорят две женщины.
Одна видела только ложь. Двенадцать лет. Договор на квартиру. Больничные госпитализации, о которых она не знала. Деньги, которые она тоже откладывала.
Другая видела этого мужчину, который ни разу за годы не пришёл домой пьяным, никогда не держал в шкафу бутылку, уходил с застолий раньше всех, вздрагивал от запаха перегара и, похоже, действительно жил не просто со стыдом - с ужасом. Как рядом с открытой шахтой, куда боишься заглянуть, потому что однажды можешь увидеть там собственное лицо.
И это была самая опасная часть правды.
Его можно было не только ненавидеть. Его можно было ещё и понять.
А понимание иногда ломает сильнее, чем злость.
— Жанна сегодня уверяла меня, что там любовница, медленно произнесла Алла.
Сергей криво усмехнулся.
— Лучше бы была?
Она посмотрела на него долго.
— Не знаю. С любовницей проще. Там хотя бы ясно, кого ненавидеть. А с этим что делать?
Он провёл ладонью по лбу.
— Я не прошу прощения на месте. Я и так уже слишком много просил молча. Просто... я правда боялся. Не только за него. За себя. Я поэтому и работал без выходных, и держал всё под контролем. Я считал, если хоть где-то отпущу, то поеду туда же.
— А ко мне почему не пришёл с этим страхом?
Сергей улыбнулся устало, почти болезненно.
— Потому что страх, сказанный вслух, становится настоящим. Пока я молчал, можно было делать вид, что я другой.
Алла поставила кружку на стол очень осторожно.
— А сейчас?
— Сейчас делать вид уже не выходит.
Он сидел напротив неё, серый от усталости, с покрасневшими глазами и руками человека, который привык чинить механизмы, а вот своё прошлое так и не сумел. Алла впервые за всё время не захотела немедленного решения. Не захотела красивой жёсткой фразы, после которой двери хлопают и читателю всё понятно.
Ей было непонятно.
Слишком много лет. Слишком большая ложь. И слишком человеческий страх внутри этой лжи.
— Я пока не знаю, как с этим жить дальше, произнесла она.
— Я понимаю.
— Нет, Сергей. Не понимаешь. Если бы понимал, ты бы пришёл ко мне раньше, когда испугался в первый раз. А не после договора, больницы и соседки с тетрадкой.
Он опустил голову.
— Да.
Алла поднялась, подошла к окну и отдёрнула штору. Во дворе блестели лужи, возле подъезда кто-то вытряхивал коврик, с третьего этажа тянуло жареной рыбой. Мир по-прежнему был полон простых, понятных вещей. Только у неё внутри всё сместилось.
Она вдруг поймала себя на мысли, что сегодня впервые увидела не только свёкора-алкоголика, которого у неё никогда как будто не было. Она увидела и мужа. По-настоящему. Без его тихой надёжности, без привычной ровности, без роли человека, на которого можно опереться не глядя.
И от этого стало страшно.
Потому что иногда брак рушит не измена.
Иногда его разъедает многолетний страх, который один человек носит внутри так долго, что превращает в ложь всё вокруг.
Алла вернулась к столу. Взяла свою кружку. Чай уже остыл.
Сергей всё так же сидел напротив и не двигался.
Она не попросила его уйти.
И не подошла ближе.
Просто поставила между ними сахарницу, будто отмерила новую, незнакомую дистанцию.
С этого вечера у неё в доме был не только муж.
У неё в доме наконец появилась правда.
И с ней предстояло прожить первую ночь.
Читайте «Мишкины рассказы» БЕЗ Дзен-рекламы в Телеграм.