Мать подняла трубку до второго звонка. Восемь утра, как всегда.
— Аллоо, Клавдия Петровна. Доброе утро. Это Валентина вас тревожит.
В трубке зашуршало, и далёкий старушечий голос сказал:
— Валентиночка, ты как часы. Я уж и будильник не завожу.
Она улыбнулась. На коленях лежала тетрадь в коричневом дерматине, раскрытая на букве К. Рядом — синяя шариковая ручка, на случай, если Клавдия Петровна скажет что-то новое: что приняла лекарство, что сын обещал приехать, что соседка принесла кефир.
— Ну как спали, Клавдия Петровна?
— Да как я сплю. Скриплю потихонечку.
Мать слушала и смотрела в окно. В окне двор был пустой, мартовский.
Из соседней комнаты затрещал второй телефон — дочь, раз в две недели. Она поднялась с тетрадью в руке.
Валентина Сергеевна наливала себе чай в кружку с голубой каёмкой, когда на запястье пискнули часы. Восемь утра. Она отставила чайник, поставила кружку на блюдце — блюдце было нужно, чтобы не стукнуть о стол, пока она говорит в трубку, — и села на табурет у окна.
На подоконнике лежала тетрадь в коричневом дерматине. Валентина Сергеевна раскрыла её на букве К. Синяя шариковая ручка была уже в руке — она всегда брала ручку до того, как брала трубку, потому что раньше, на АТС, так положено было: одна рука свободна для записи.
— Аллоо, — сказала она в трубку, протяжно, как учили в шестидесятых. — Клавдия Петровна, доброе утро. Это Валентина вас тревожит.
Трубка молчала. Потом пошли гудки — такие длинные, каких не бывает у живого, сидящего рядом телефона.
Валентина Сергеевна подождала. Положила трубку на рычаг. Чай в кружке на блюдце уже не парил. Она посмотрела в окно — там через двор ехала машина, разбрасывая колёсами вчерашнюю мартовскую грязь.
— Ну ладно, — сказала она вслух, как будто Клавдия Петровна её всё равно слышала. — Ты, наверное, в ванной. Я через час.
Она закрыла тетрадь. Дату в этот раз ставить было рано.
***
Тетради было двадцать лет.
Валентина Сергеевна заводила её в двести шестом году, через три года после того, как осталась одна, и через полгода после того, как вышла на пенсию с АТС. Тридцать два года она соединяла чужие голоса. А потом оказалось, что соединять некого — и некому её саму.
Список она собирала всю первую зиму. Ходила в собес, там дали бумажку с одинокими по району. Ходила в церковь, там батюшка сказал «вот Клавдия Петровна одна, вот Николай Иванович после жены, вот Римма с восьмого». К концу января в тетради было четырнадцать имён.
Она звонила всем. Утром в восемь — здравствуй и как спал. Вечером в семь — ну что, давление мерил сегодня. По пять минут на каждого. Если не отвечал — перезванивала через час. Если и тогда не отвечал — шла к подъезду, стучала соседке, просила заглянуть.
К пятнадцатому году в тетради появились первые даты. Николай Иванович — 11 марта 2015. Римма с восьмого — 20 сентября 2017. Валентина Сергеевна заводила рядом с именем аккуратную чёрточку и синей ручкой выводила число. Ни одной чёрточки без числа не было. Она считала: раз больше никто не позвонит человеку, то пусть хотя бы у неё останется, какого числа он ответил в последний раз.
К тому мартовскому утру, когда Клавдия Петровна не взяла трубку, в тетради было одно не вычеркнутое имя. Клавдии.
***
Через час Валентина Сергеевна набрала снова.
В трубке сначала шли гудки — такие же пустые, как утром. Потом щёлкнуло, и мужской голос сказал:
— Алло.
Она не узнала. У Клавдии Петровны сын жил в Рязани, приезжал раз в год, и голоса его Валентина никогда не слышала.
— Я Клавдию Петровну, — сказала она. — Это Валентина Сергеевна, я по утрам ей звоню.
На том конце помолчали. Стало слышно, как у них там где-то тикают ходики, и радио «Маяк» что-то говорит — Клавдия Петровна любила «Маяк», держала тихо, фоном, чтобы в комнате не было совсем пусто.
— Мамы больше нет, — сказал сын. — Сегодня ночью. Я приехал утром, соседка открыла.
Валентина Сергеевна сидела у окна. Кружка на блюдце стояла полная, нетронутая. Она смотрела не в окно, а на тетрадь — на раскрытую букву К.
— Я соболезную, — сказала она. — Я вам мешать не буду.
— Подождите, — сказал сын. В трубке стало слышно, что он снял очки, потому что голос чуть изменился, стал ближе. — Вы Валентина, да? Мама про вас говорила. Что вы ей двадцать лет звоните.
— Двадцать, — сказала Валентина Сергеевна.
— Я вас хотел поблагодарить, — сказал сын. — Она говорила: Валентиночка мне вместо часов. Как утро — значит, позвонит.
Валентина Сергеевна не ответила. Потом сказала:
— Вы уж её хорошо проводите.
И положила трубку.
Кружка остывала. Часы на запястье молчали — до вечернего сигнала было ещё долго. Она взяла синюю ручку, открыла тетрадь на букве К и аккуратно провела черту через «Клавдия Петровна Рязанцева». Рядом поставила: 17.03.2026.
Потом закрыла тетрадь и встала. Чай, который так и не стала пить, вылила в раковину.
***
В дверь позвонили около двух.
На пороге стояла Светлана из соседней квартиры — с пакетами из «Пятёрочки», не раздеваясь, ставя пакеты прямо на пол в прихожей.
— Сергеевна, слышала про Клавдию? Марья из шестой утром сказала. Отмучилась, горемужная.
Валентина Сергеевна кивнула. Стояла в проёме, дверь держала, внутрь не пускала — не потому что не хотела, а потому что в квартире на столе лежала закрытая тетрадь, и почему-то ей было стыдно, если Светлана увидит.
— Ты-то как? — спросила Светлана. — Ты ж ей каждый день звонила.
— Я ничего, — сказала Валентина Сергеевна. — Она пожила.
— Пожила, — согласилась Светлана. Потом помолчала, перехватила пакет, в котором звякнули банки, поудобнее. — Слушай, а тебе кто звонит-то? Из родных? Дочка-то твоя в Краснодаре?
— Диана звонит, — сказала Валентина Сергеевна. — Раз в две недели. У неё там двое, работа.
— Ну понятно, — сказала Светлана. — У них у всех сейчас так.
Она потопталась ещё, потом ушла. Валентина Сергеевна закрыла дверь, прошла на кухню и снова села на табурет у окна. Тетрадь лежала там, где она её оставила, — закрытая.
Открывать её Валентина Сергеевна не стала. До вечера ещё было время.
***
На почту она ходила за пенсией раз в месяц. Очередь была привычная: впереди три женщины из её подъезда, которые её в лицо узнавали.
— Сергеевна, ты сегодня тихая, — сказала Марья с шестого, не оборачиваясь. — Случилось что?
— Клавдия Петровна, — сказала Валентина Сергеевна.
— Ой, — сказала Марья. И больше ничего не спросила.
Женщина за прилавком — новая, недавно перевели из соседнего отделения, — посмотрела на паспорт Валентины Сергеевны и спросила:
— А у вас в районе что-то вроде горячей линии для пожилых? Мне бабушка говорила, ей из какой-то Валентины звонили.
Марья с шестого повернулась. Две женщины впереди тоже повернулись.
— Это она, — сказала Марья. — А обзванивает всех у нас в подъезде. Двадцать лет уже.
Женщина за прилавком посмотрела на неё так, как будто Валентина Сергеевна была почётной грамотой.
— А вам самой кто-то звонит? — спросила она.
Валентина Сергеевна не сразу поняла вопрос. Потом сказала:
— У меня дочь в Краснодаре.
Женщина за прилавком кивнула и начала считать деньги. Валентина Сергеевна убрала паспорт в сумку и вышла. На крыльце почты она остановилась — дверь была тяжёлая, пружинистая, — и, пока дверь ещё не захлопнулась, в её стеклянной половинке мелькнуло отражение: она стоит одна, и позади неё никого нет, хотя минуту назад там была очередь.
***
Диана позвонила вечером, в половине девятого.
Валентина Сергеевна сидела на кухне. Тетрадь на этот раз лежала закрытая, отодвинутая на край подоконника. Она её весь день не открывала — не хватало сил поставить ручку в пустую страницу буквы К.
Телефон затрещал. Бежевый, стационарный, с витым шнуром. Валентина Сергеевна сняла трубку до второго звонка.
— Аллоо.
— Мам, привет, ты как? — голос Дианы шёл быстро, с наездом. В трубке слышалось, как у них там работает посудомойка, и маленький, четырёхлетний, кажется, внук что-то кричал про машину, и собака лаяла.
— Я ничего, — сказала Валентина Сергеевна. — Ты как?
— Мам, у тебя же всё хорошо? — сказала Диана, не дожидаясь ответа. — Мы тут с Олегом на следующей неделе в отпуск едем. Представляешь, я Мишку еле уговорила в горы — он просился опять к морю, а я ему говорю: ты же у меня второй раз кашляешь уже в марте, куда тебе море.
Валентина Сергеевна слушала. Ручку она не взяла. Глядела на тетрадь, закрытую, и на то место на подоконнике, где стояла раньше кружка. Кружки там не было — она её уже убрала.
— А у нас ещё Женька, — говорила Диана. — Она теперь на плавание ходит, по вторникам и пятницам. Олег не может её возить, у него до десяти работа. Я сама вечерами обоих развожу.
— Я представляю, — сказала Валентина Сергеевна.
— Ну вот, — сказала Диана. — Так что я тебе звоню коротко, я бегу детей укладывать. Ты таблетки пьёшь от давления? Пьёшь, да?
— Пью.
— Ну и хорошо. Я тебе в воскресенье ещё наберу. Целую, мам, пока.
Трубка упала в короткие гудки. Две минуты сорок. Валентина Сергеевна ещё подержала трубку у уха, послушала гудки, потом положила её на рычаг. Тряпкой — синей, из старого полотенца мужа — она протёрла телефон сверху и вдоль шнура. Так она всегда мыла после разговора.
Сказать про Клавдию Петровну она не успела.
***
Ночью она плохо спала. Встала в шестом часу, пошла на кухню, поставила чайник. По привычке — на две кружки. Заметила это, когда уже вытащила вторую, с голубой каёмкой. Подумала — ну что, выливать. Не стала. Поставила обе кружки на стол: одну перед собой, другую — напротив, там, где никогда никто не сидел.
Чайник закипел. Она заварила в обе.
Сидела, смотрела в окно. Темнело поздно — в марте уже рассвет в семь. Просидела до восьми, пока на запястье не пискнули часы: пора звонить.
Она открыла тетрадь. Антонина Фёдоровна, 9 октября 2012. Раиса Борисова, 14 марта 2016. Николай Иванович Вихрев, 11 марта 2015. Тамара Петровна Гусева, 2 июня 2018.
Валентина Сергеевна листала страницы. Двадцать лет, четырнадцать имён — и рядом с каждым чёрточка и число того дня, когда он ответил ей в последний раз.
На последней странице, где ещё были записи, стояла Клавдия Петровна — 17.03.2026.
Дальше шли пустые листы. Л, М, Н, О — этих букв в тетради не было никогда. Список был собран за одну зиму и с тех пор только убавлялся.
Она закрыла тетрадь. Положила ладонь сверху, на коричневый дерматин. Ладонь была знакомая: сухая, с тонкими пальцами, которые она помнила ещё молодыми, когда они бегали по пульту АТС.
В восемь никто не позвонит. И не спросит, как спала. Не было такого человека на свете, у которого на запястье пискнули бы часы, и он бы открыл тетрадь, нашёл её имя и набрал её номер.
Она двадцать лет обзванивала всех. Ей не звонил никто.
***
Валентина Сергеевна встала. Прошла в комнату, где на комоде лежал паспорт и записная книжка дочери — старая, рядом с новой, — и вернулась на кухню с обеими.
Села к столу. Открыла тетрадь — не на букве К, а на первой странице. На первой странице двадцать лет назад она написала заголовок: «Список одиноких. Начат 12 февраля 2006 года». Под заголовком шли четырнадцать имён, все вычеркнутые, все с датами.
На первой свободной строке — сразу под заголовком, над первым именем — она взяла синюю ручку и аккуратно, по-телефонистски, как когда-то заполняла журналы смен, вывела своё имя и отчество, свою фамилию. Рядом — домашний номер, по-старому, с тем четырёхзначным окончанием, которое помнила с тех пор, как ей поставили этот телефон.
Потом перелистнула тетрадь на последнюю страницу, где было пусто. В самом низу, после всех вычерков, после даты 17.03.2026, она провела синей ручкой чистую строку и написала на ней то же самое. Своё имя. Свой номер.
Первая строка — и последняя.
Она положила ручку на тетрадь, не закрывая. В восемь часов на запястье снова пискнули часы. Кружка напротив стояла полная.
Странно. Двадцать лет она знала наизусть четырнадцать чужих номеров — а свой собственный записала сегодня впервые. И рядом не было никого, кому можно было его продиктовать.