Соседка стояла в магазине у полки с крупой и слышала, как сын старика с другого конца зала сказал кому-то по телефону: «Батя чудит. Приеду на майские».
Она знала этого сына. И знала этого отца.
Отец по воскресеньям выносил табуретку к калитке в семь утра. Пятнадцать лет подряд. Сиденье с одной стороны стёрлось до белого дерева.
Соседка взяла пачку гречки и пошла к кассе. Мимо него. Остановилась.
— Виктор Петрович?
Он обернулся с коробкой фильтра в руках.
— А, тёть Поль. Здрасте.
Соседка держала пачку гречки. Думала, с чего начать.
Полина Ивановна проснулась в без четверти семь. Не от будильника — будильник у неё сломался три года назад, так и не починила. Проснулась от того, что воскресенье.
Она подошла к окну на кухне, отдёрнула занавеску. Через дорогу, за низким штакетником, во дворе у Петра Степановича ещё никого не было. До семи оставалось десять минут.
Полина поставила чайник. Достала из хлебницы горбушку, намазала холодным маслом. Мазалось плохо, она всё равно намазала. Горбушка с маслом по воскресеньям в без четверти семь. Так уже пятнадцать лет.
Без двух семь скрипнула дверь у Петра. Полина к окну не повернулась — знала и так. Через минуту он вышел из сеней, прошёл по двору, неся перед собой деревянную табуретку. Держал её за сиденье, обеими руками, будто хрупкую. Хотя табуретке было лет сорок.
Пётр Степанович открыл калитку, вышел на улицу и поставил табуретку на притоптанную траву у столбика. Повернул сиденьем к дороге. Сел.
Полина видела его спину — в зелёной стёганой телогрейке, которую он носил с конца сентября по май. Спина узкая, сутулая. Шапка суконная. Руки на коленях.
Он смотрел на дорогу.
Полина отвернулась, налила чаю. Подумала: надо сегодня испечь. Картошки в погребе много. Хотя для кого печь — одной столько не съесть.
Снова подошла к окну.
Пётр Степанович сидел. Дорога была пустая. Собака со двора Михеевых перешла улицу и скрылась за забором. Асфальт ещё мокрый после ночного дождя. Машин не будет до девяти, когда кто-нибудь поедет в райцентр на рынок. Но эти машины не к Петру.
Полина знала эту табуретку лучше, чем собственную. Деревянная, крашеная когда-то зелёной масляной краской — но краска на сиденье давно слезла. Слезла не вся, а с одной стороны. С той, на которой старик сидел. От его штанов, от его веса, от его воскресений. Сиденье было с одной стороны зелёное, с другой — белое, голое дерево, отполированное до блеска. Она один раз шла мимо, поздоровалась — и увидела вблизи. Потом уже не могла не видеть.
К одиннадцати Пётр встал. Постоял, держась за штакетник — колени у него плохие. Подобрал табуретку, занёс во двор. Закрыл калитку.
Полина смотрела.
Пятнадцать воскресений на год. Пятнадцать лет. Двести двадцать пять раз. Она посчитала в уме, и число получилось такое, что она пошла в комнату и села в кресло у телевизора. Телевизор не включила.
Так прошло, наверное, час.
***
Во вторник у колодца они столкнулись. Колодец был общий, один на три двора. Полина набирала в эмалированное ведро, крутила ворот. Пётр Степанович вышел со своим — оцинкованным, с помятым дном.
— Здравствуйте, Пётр Степанович.
— Здравствуй, Полина Ивановна.
Она отставила ведро. Он поставил рядом. Вода — по очереди, без спешки.
— Давление скакнуло у меня вчера, — сказала Полина. — К дождю, наверное.
— У меня тоже ломит. Левое колено. К ночи не лежится.
Помолчали.
— Малину я в субботу перебирала, — сказала Полина. — Прошлогодней много. Вам дать банку? Одной всё равно не съесть, пропадёт.
— Дай, — сказал Пётр. — Внук малиновое любит. В мае, может, приедет.
— Кирилл-то?
— Кирюха. Ему четырнадцать уже.
— Большой стал.
— Большой, — сказал Пётр и посмотрел в сторону. — Высокий, в мать.
Она не спросила, когда Пётр видел Кирилла в последний раз. Она знала — два года назад, на майские, когда Виктор с семьёй приезжал с водкой и сосисками. Она помнила, потому что Кирилл тогда стоял у калитки с телефоном и что-то смотрел, пока взрослые во дворе ели шашлык.
Пётр взялся за ворот. Полина подняла ведро.
— Заходите за малиной после обеда.
— Зайду.
Она пошла к своему двору. Обернулась у калитки. Пётр Степанович крутил ворот, и плечи у него были опущены. Так стоят, когда устали.
Дома Полина достала с верхней полки литровую банку малинового. Поставила на стол. Подумала и достала ещё одну — абрикосового. Два года назад варила, последняя банка. Для себя берегла. Поставила рядом.
***
В субботу Полина поехала в райцентр.
Автобус шёл через два поля, мост и деревню Ивановку. Ехала она за крупой, за подсолнечным маслом, за лампочкой в сени — перегорела. В магазин зашла тот, что у автостанции, большой, где всё в одном месте: и продукты, и хозтовары, и автозапчасти в дальнем углу.
Она стояла у полки с крупой, выбирала гречку подешевле. Зинаида, продавщица, которую Полина знала много лет, раскладывала за прилавком хлеб.
В конце ряда, у стеллажа с моторными маслами, стоял человек в синей спецовке с нашивкой автосервиса. Небритый, крупный, с короткой шеей. В руках держал картонную коробку — фильтр масляный, Полина машинально прочитала. Он повернулся, и Полина узнала.
Виктор Петрович. Сын Петра.
Она видела его последний раз два года назад, на тех самых майских. Он стоял у мангала с шампуром и что-то громко говорил жене, а потом сел в машину и уехал, не зайдя к отцу попрощаться как следует — посигналил и уехал.
Полина взяла пачку гречки и пошла в сторону кассы. Мимо стеллажа с маслами. Мимо Виктора.
Остановилась.
Пятнадцать лет она в чужие дела не лезла. Она была фельдшер, она на ФАПе перевидела столько семейных историй, что поклялась себе — лезть не буду. Каждый сам. Она прошла бы мимо и сейчас.
Но она остановилась.
— Виктор Петрович?
Он поднял глаза от коробки. Не сразу узнал.
— Я — Серова Полина Ивановна. Через дом от вашего отца. Фельдшер бывшая.
— А, — сказал он. — Тётя Поля. Здрасте.
Он смотрел на неё ровно, ждал, когда она пройдёт.
— Отец-то вас каждое воскресенье ждёт, — сказала Полина. — Табуретку выносит к семи утра. К калитке. Сидит до обеда.
Виктор посмотрел на коробку в руках. Поправил её, будто она съезжала. Потом поднял глаза.
— Ну так он чудит, — сказал Виктор. — У нас машина в ремонте. Может, на майские приедем.
Полина молчала. Она ждала, добавит ли он ещё что-нибудь. Люди иногда добавляют. Но Виктор смотрел на неё и ждал, когда она уйдёт.
— Пирожки он к воскресенью печёт, — сказала Полина. — В субботу. Чтоб тёплые к утру.
— Тёть Поль, ну я же говорю — заняты. Работа, трое детей. Отец взрослый мужик, сам справляется. Что ему, сиделка нужна?
— Нет, — сказала Полина. — Сиделка ему не нужна.
Она развернулась и пошла к кассе. Сзади было тихо. Потом — шорох: Виктор переложил коробку из одной руки в другую. Полина не обернулась, но почувствовала — он смотрит ей в спину. Секунду. Две. Потом снова зашуршал пакетами.
Зинаида пробила гречку и масло. Пока считала сдачу, спросила тихо:
— Это Гуляева сын был?
— Он.
Зинаида ничего больше не сказала. Но когда Полина выходила, Зинаида ещё смотрела в ту сторону, где стоял Виктор.
***
В тот же вечер у Виктора дома ужинали картошкой с котлетами. Жена его, Лариса, работала в районной поликлинике в регистратуре. Кирилл, четырнадцать лет, сидел в телефоне за столом — Лариса ему уже сказала два раза убрать, он делал вид, что не слышит.
— Вить, — сказала Лариса, — Зинка из магазина звонила.
Виктор жевал.
— Сказала, к тебе в магазине тётка подходила. Из Колодезного. Спрашивала, почему к отцу не ездишь.
Виктор отложил вилку.
— Да какая тётка. Фельдшерица бывшая. Придумала себе.
— Сказала — табуретку он каждое воскресенье к калитке выносит. Сидит ждёт.
— Ну сидит. Он на пенсии. Ему делать нечего.
Лариса смотрела на мужа. Кирилл поднял глаза от телефона.
— Пап, — сказал Кирилл, — а чего он сидит?
— Чудит, — сказал Виктор. — Старый уже. Сам знаешь, с возрастом у стариков это бывает.
— А он к кому-то выходит? — спросил Кирилл.
Виктор взял вилку, но есть не стал. Положил обратно.
— Никого он не ждёт. Сидит на воздухе и сидит. Всем в деревне делать нечего, вот и придумывают.
Лариса больше ничего не сказала. Встала, отнесла тарелку в раковину. Воду пустила сильную.
Кирилл сидел, смотрел на отца. Виктор доел молча, ушёл в комнату, включил новости. Лариса мыла посуду дольше обычного.
Кирилл убрал телефон в карман.
***
Воскресенье. Без четверти семь.
Полина стояла у окна. Чайник не поставила. Горбушку не резала. Просто стояла и смотрела.
Без двух семь скрипнула дверь. Пётр Степанович вышел во двор с табуреткой. Он был сегодня не в телогрейке, а в пиджаке — тёмно-синем, старом, с ватными плечами. Под пиджаком — белая рубашка. Побрился. На голове — не ушанка, а кепка.
Полина отвернулась от окна. Постояла. Снова посмотрела.
Пётр прошёл через двор, открыл калитку, поставил табуретку. Повернул сиденьем к дороге. Сел.
На коленях у него лежала тарелка, накрытая сверху полотенцем. Полотенце было вафельное, белое, с красной каймой по краю. Полина узнала — такие продавали в райцентре в восьмидесятых.
Пётр сидел ровно, руки держал на тарелке. Не двигался.
Машина проехала в восемь пятнадцать — белая «Нива», Кошелев ехал на рынок. Пётр головы не повернул. Машина проехала в девять двадцать — рейсовый автобус. Пётр головы не повернул. Он ждал не эту машину. Не эту и не эту.
В десять пошёл дождь. Мелкий, не сильный. Пётр не встал. Он только накрыл тарелку второй рукой — чтобы не намокла.
Полина отошла от окна. Вернулась.
Пётр сидел.
В пол-одиннадцатого дождь усилился. Полина видела, как капли стекают по плечам пиджака. Кепка намокла, потемнела. Пётр не шевелился.
В одиннадцать пятнадцать Пётр встал. Держался за столбик. Постоял, глядя в конец дороги — туда, откуда должна была прийти машина. Потом обеими руками поднял табуретку. Обеими руками понёс во двор. Тарелку с полотенцем оставил на табуретке сверху.
Калитку закрыл.
Полина отошла от окна. Пошла в кухню. Там на плите со вчерашнего стояла кастрюлька — она думала наварить себе борща, но не доварила. Она включила конфорку. Подумала. Выключила.
Достала из шкафа чайник — не электрический, а большой, эмалированный, в горошек. Заварила чаю по-деревенски, крепко. Налила в термос. Закрутила.
Взяла термос, две эмалированные кружки. Вышла из дома.
***
Пётр Степанович стоял у крыльца, держал тарелку. Снимал с неё мокрое полотенце. Пирожки под полотенцем были ещё тёплые — Полина увидела пар.
Калитку она открыла сама, не постучав.
— Пётр Степанович, — сказала Полина, — чай остыл. Давайте под навес.
Он посмотрел на неё. Долго смотрел. Он был мокрый, кепка в руке. Пиджак на плечах тёмный от воды.
— Полина Ивановна, — сказал он.
Она не стала объяснять. Она прошла во двор, прошла под навес — там у Петра стоял старый дощатый стол и две скамейки. Поставила термос. Поставила кружки. Села.
Пётр постоял на крыльце. Потом перенёс тарелку с пирожками под навес. Поставил на стол.
Сел напротив.
Она развернула полотенце. Пирожки были с яблоком, румяные, защипанные косичкой по верху. Таких давно никто в деревне не пёк — она узнала по защипу. Так пекла Валентина, жена его, которой давно нет.
— С вечера пекли? — спросила Полина.
— С пятницы, — сказал Пётр. — В пятницу тесто ставил. В субботу пёк. Чтоб к воскресенью дошли.
Полина молчала.
— Он любит с яблоком, — сказал Пётр. — Маленький был, всегда с яблоком просил.
— Кирилл?
— Виктор, — сказал Пётр. — Маленький был.
Он взял один пирожок, повертел в руках. Положил обратно.
— Ешь, Полина Ивановна. Остынут.
Она взяла один. Пирожок был ещё тёплый внутри. Яблоко — антоновка, он её сам, наверное, сушил с осени. Тесто мягкое, с защипом косичкой.
Она жевала, но пирожок шёл тяжело.
— Пётр Степанович, — сказала Полина, — давайте я в следующее воскресенье приду. И потом — тоже.
Он посмотрел на неё. Не удивился. Не обрадовался. Кивнул — один раз, коротко.
— Приходи, — сказал он. — Я пирожков напеку.
Она налила ему чаю из термоса. Пар пошёл над кружкой. Он обхватил кружку обеими руками — пальцы были с земляной чернотой, негнущиеся, с разбитыми костяшками. Семьдесят девять лет этим рукам.
Дождь шёл тихо. Они сидели под навесом.
Молчали. Но теперь не так, как молчат у калитки одному.
***
Во вторник утром Полина вышла за водой и увидела: во дворе у Петра, у самой стены дома, стоит табуретка. Не у калитки — у дома. Повёрнутая белой стороной в тень, к стене. Пётр Степанович в это время красил штакетник. Свежей масляной краской, зелёной. Он мазал широкой кистью, и краска ложилась ровно.
Полина поздоровалась. Он кивнул.
Она пошла за водой, а потом вернулась. Не домой — к нему, во двор. Взяла вторую кисть, которая лежала на перевёрнутом ведре. Начала с другого конца штакетника.
Они красили молча.
К полудню приехал велосипед. Кирилл, четырнадцать лет, слез с велосипеда у калитки. Виктора с ним не было. Он стоял, держал велосипед за руль, и смотрел на деда через штакетник.
— Дед, — сказал Кирилл. — Я вот. Приехал.
Пётр Степанович выпрямился. Поставил кисть в банку. Вытер руку о штаны.
— Приехал, — сказал он. — Заходи.
Кирилл прислонил велосипед к забору. Калитку открыл сам.
Полина продолжала красить. Она не обернулась, когда мальчик прошёл мимо неё к деду. Она только услышала, как Пётр тихо сказал:
— Пирожки вчерашние. С яблоком. Тёплые ещё, в печке стоят.
Она домазала до конца штакетника. Положила кисть в банку. Пошла через двор к калитке.
Табуретка стояла у стены дома. Белой стороной в тень.
Пятнадцать лет эта сторона смотрела на дорогу. Теперь смотрела в стену.
Полина закрыла за собой калитку.
Она шла к своему дому и думала: пирожки он теперь пёк не зря. И тесто с пятницы ставил не зря. Ждал — и дождался.
Она подумала про Виктора. Про то, что он сейчас, наверное, в гараже, возится с машиной. Или сидит дома, смотрит футбол. И не знает, что сын у деда. И не знает, что Кирилл, четырнадцать лет, слышал на кухне разговор матери и сделал выводы сам. Без отца.
Виктор узнает об этом вечером. От Ларисы. И у него не будет что ответить.
Кирилл в доме. Виктор нет. И уже не про Виктора эта табуретка.
А у неё, у Полины, сегодня вечером будет вот что: она достанет противень, разведёт тесто. В пятницу замесит, в субботу испечёт. Не пирожки — у неё своё: пироги с капустой, большие, по-фельдшерски, как её мать пекла. Чтобы в воскресенье под навесом у Петра Степановича было что поставить рядом с его тарелкой.
Пятнадцать лет она смотрела в окно. В это воскресенье не будет смотреть. В это воскресенье понесёт пирог с капустой.