Первым на кухне всегда оказывалась я.
В субботу в семь сорок я уже стояла у плиты. Сковорода разогревалась, тесто для оладий ждало в миске, на столе лежала синяя кружка Андрея — пустая, перевёрнутая вверх дном. Он с вечера налил себе воды и не убрал. Я перевернула кружку, ополоснула, поставила сушиться.
Тёма скатился с кровати в половине девятого, в пижаме с акулами, со шнурками от вчерашних кед, привязанными к дверной ручке — его новое изобретение. Он обнял меня сзади за талию и уткнулся лбом в лопатку.
— Пахнет оладьями.
— Умывайся и садись.
Он пошёл, шаркая, а я подумала: вот уже одно объятие за день. Просто зафиксировала.
Андрей вышел в девять пятнадцать. Серая футболка, телефон в руке, взгляд в экран. Прошёл мимо меня к чайнику — близко, я почувствовала движение воздуха, — но не коснулся. Налил себе чаю в ту самую синюю кружку, которую я уже успела высушить и убрать. Значит, он достал её из шкафа. Значит, знал, где она стоит.
— Доброе утро.
— Угу.
Он сел за стол и положил телефон рядом с тарелкой, экраном вверх.
***
В одиннадцать я отвезла Тёму на тренировку. По дороге он рассказывал про какого-то Мишу, который умеет жонглировать тремя мячами, и показывал руками, как это выглядит. Я кивала и думала, что нужно разморозить курицу.
Вернулась в двенадцать. Андрей был в спальне, дверь прикрыта. Я не стала стучать. Достала курицу, включила духовку, нарезала лук. Нож у меня хороший, отец подарил на тридцатилетие. Я держала его осторожно — у меня есть привычка думать о других вещах, когда руки заняты.
В час тридцать он вышел. Прошёл на кухню, открыл холодильник, постоял, закрыл. Не спросил, что на обед. Не спросил, во сколько садимся. Вернулся в комнату.
Я посмотрела на свои руки. Рукава толстовки закатаны до локтей — как всегда, когда я готовлю. На запястье след от муки. Я подумала: хорошо, что я одна на кухне. Если бы кто-то сейчас подошёл и просто положил ладонь мне на плечо, я бы, наверное, вздрогнула. Отвыкла.
***
Обед в два десять.
Мы сели втроём. Тёма болтал про жонглёра. Андрей ел, опустив глаза в тарелку, телефон положил справа от себя — так, чтобы видеть экран. Иногда экран загорался. Он смотрел.
Я разлила компот. Тёма выпил сразу, протянул кружку:
— Ещё.
Я налила.
Андрей не попросил. Он допил сам, встал, ушёл в комнату. Тарелку оставил.
Тёма посмотрел ему вслед, потом на меня.
— Мам.
— Да.
— А вы поссорились?
Я на секунду замерла с половником в руке.
— Нет. С чего ты взял?
— Ну ты какая-то. И папа какой-то.
— Мы просто устали, Тём.
Он кивнул, но не поверил. Дети всегда считают раньше взрослых. Они не думают, что считают, — у них это получается само.
***
После обеда я мыла посуду. Руки в воде, вода тёплая, резиновых перчаток нет — я их не люблю. Отмыла его тарелку, его вилку, его кружку. Поставила сушиться.
Потом я гладила. У Андрея на понедельник две рубашки — голубая и белая. Я глажу всегда по воротнику, потом по плечам, потом манжеты, потом спинку. Пар, утюг, шипение.
Он один раз прошёл мимо — в туалет и обратно. Дверь в спальню каждый раз прикрывал.
В пять я поняла, что с утра он не сказал мне ни одного слова, кроме «угу». Не спросил, как я сплю. Не спросил, во сколько тренировка у Тёмы. Не спросил, что на ужин.
Я отложила утюг и села на табуретку. Посмотрела на свои руки.
Они сегодня вымыли посуду два раза. Отвезли ребёнка. Нарезали лук. Вытащили курицу. Погладили две рубашки. Налили компот. Поставили сушиться синюю кружку — дважды.
Его руки сегодня листали телефон.
Это была не обида. Обида — это когда больно. У меня было ровное, холодное ощущение, как будто я читаю чужой отчёт, и в отчёте всё сходится.
***
В девять Тёма заснул.
Я заварила чай — себе и ему, по привычке. Принесла в спальню его кружку, поставила на тумбочку. Он лежал на кровати, поверх покрывала, в носках, с телефоном. Не поднял глаз.
— Спасибо.
Я села в кресло у окна со своей чашкой. Молчала. Смотрела во двор. Там горел один фонарь — второй давно не чинят.
— Свет.
— Да.
— Ты сегодня какая-то безразличная весь день.
Он это сказал, не отрываясь от экрана.
Я медленно поставила чашку на подоконник. Аккуратно, чтобы не звякнула. Мне показалось важным, чтобы она встала ровно.
— Повтори.
— Безразличная какая-то. Ходишь молчишь. Я тебе слово — ты мне два. Обидел чем?
Он наконец поднял глаза. Не глядя в меня — в мою сторону.
***
Я не стала оправдываться. Я никогда не оправдываюсь дважды, а в этот вечер мне не хотелось и в первый раз.
— Андрей.
— Что.
— Сколько раз ты меня сегодня обнял?
Он посмотрел так, как будто я спросила что-то на иностранном.
— В смысле?
— В прямом. С утра. Сколько раз ты ко мне подходил, брал за руку, трогал за плечо, целовал в висок. Посчитай.
— Свет, ну ты серьёзно сейчас?
— Серьёзно. Мне интересно.
Он сел на кровати. Телефон положил экраном вниз — впервые за день.
— Ну я… я не помню. Ну по-всякому же.
— Ни разу.
— Это что, претензия?
— Это факт.
Я не повысила голоса. Я говорила так, как говорю с подрядчиками по работе, когда у них не сходится смета.
— Ты прошёл мимо меня на кухне утром. Ты ел обед, глядя в телефон. Ты выходил в туалет и обратно. Ты не спросил, как я. Ты не спросил, что с Тёмой. Ты не коснулся меня ни разу. А вечером ты сказал, что я безразличная.
Он молчал.
— Я не спорю. Возможно, я безразличная. Но если это так, то это не сегодня случилось. И не со мной одной.
— Свет, ты чего. Я устал просто.
— Я тоже.
Он потёр лицо ладонями.
— Ну слушай, ну что ты хочешь, чтобы я сейчас…
— Ничего.
Вот это его и задело. Я это увидела по тому, как у него дёрнулся угол рта. Он готов был к ссоре, к слезам, к «ты меня не любишь». К «ничего» он готов не был.
— В смысле ничего?
— В прямом. Я ничего не хочу от тебя сегодня. Я тебе это сказала, потому что ты спросил.
***
Я встала, взяла свою чашку с подоконника и вышла из спальни.
На кухне допила чай стоя. Вымыла чашку. Поставила сушиться — рядом с его синей кружкой, которую я уже второй раз за день вымыла.
Потом я пошла в прихожую, открыла шкаф и достала плед. Тот самый, шерстяной, в серую клетку, который мы когда-то покупали вдвоём на даче у его матери — тогда он ещё спрашивал меня, какой выбрать.
В гостиной у нас диван, раскладывается одним движением. Я разложила. Постелила простыню, бросила подушку с кресла. Плед развернула. Села и снова посмотрела на свои руки.
Они сегодня сделали ещё одно дело — постелили мне самой.
Андрей вышел из спальни через десять минут. Встал в дверях.
— Свет. Ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Это уже перебор.
— Возможно.
Он постоял. Я видела, как он ищет, что сказать, и не находит. У него не было сценария, в котором я не прихожу мириться. Я его не упрекала, не плакала, не хлопала дверью. Я просто легла на диван в соседней комнате.
— Ладно. Утром поговорим.
— Утром поговорим.
Он ушёл. Дверь в спальню прикрыл — как весь день.
Я выключила свет, легла, натянула плед до подбородка. Ткань пахла шкафом и чуть-чуть лавандой — я клала туда мешочки осенью.
Заснула я быстро. Удивительно быстро для такого дня.
***
Тёма нашёл меня в половине восьмого.
— Мам, ты чего тут?
— Так легла.
Он залез ко мне под плед, прижался боком.
— Тепло у тебя.
— Тепло.
Через минуту в дверях появился Андрей. В той же серой футболке. Волосы с одной стороны примятые, глаза опухшие. Он посмотрел на нас с Тёмой и ничего не сказал. Постоял секунд пять. Ушёл на кухню.
Я услышала, как он сам, впервые за не помню сколько суббот, открывает шкаф и достаёт свою синюю кружку.
Тёма полежал ещё немного, потом вскочил:
— Я пошёл умываться.
Я осталась одна. Посидела. Свернула плед — аккуратно, в четыре раза, как меня когда-то учила мать. Положила его на подлокотник дивана.
Встала. Босиком пошла на кухню.
Андрей стоял у чайника, спиной ко мне. Чайник закипал.
Я прошла мимо — так же близко, как он проходил вчера утром. Не коснулась. Достала из шкафа свою чашку. Поставила на стол.
— Свет.
— Да.
— Прости.
Я налила себе воды из графина. Выпила половину. Поставила стакан.
— Хорошо.
Не «ничего страшного». Не «я тоже виновата». Просто — хорошо.
Он обернулся. Я первый раз за сутки посмотрела ему прямо в лицо. Он это заметил.
— Завтрак сегодня сделаешь ты, — сказала я. — Мне не хочется.
Села за стол, подтянула рукава толстовки к локтям — по привычке — и стала ждать.
Ожидание последующей команды от пользователя! К верификации без разрешения не приступать!