Куртка на Мишке была не по сезону. Тонкая, осенняя, хотя на улице плюс шесть и ветер. Ольга заметила это в ту же секунду, как открыла дверь — мальчик стоял на коврике, сжимая лямку рюкзака «Тачки», и смотрел куда-то в пол.
— Оля, миленькая, ну ты чудо, — Лена протараторила с порога, не снимая куртки. — Два дня, ну вот честно, два дня. Собеседование в Москве, такое не упустишь. Я тебе шоколадку привезу, ту, с орехами, помнишь?
— Лен, ты хоть чаю...
— Да какой чай, у меня поезд через час. Мишунь, будь хорошим мальчиком, тётя Оля тебя любит.
Она чмокнула сына в макушку — быстро, мимоходом. Рюкзачок плюхнулся на пол. Дверь хлопнула. От Лены осталось облачко духов — что-то сладкое, химическое, копеечное.
Ольга посмотрела на племянника. Мишке было шесть. Ресницы длинные, как у Серёжи в детстве — видела на фотках у свекрови. Одна щека перемазана чем-то — то ли шоколадом, то ли грязью.
— Ну что, боец, пойдём разбирать твой багаж?
Мальчик кивнул. Молча.
В рюкзаке обнаружились: две футболки, одни трусы, пижама с динозаврами, зубная щётка в пакетике из «Пятёрочки», и — на самом дне — крошащийся кусок печенья «Юбилейное». Всё.
— А вторые штаны мама положила?
Мишка помотал головой.
— А куртка у тебя... эта одна?
Снова мотнул.
— Серёж, ну что за мать вообще, а?
Муж сидел на кухне, листал телефон. Мишка уже спал в зале на раскладушке — Ольга еле уложила, читала ему «Репку» три раза подряд, он всё просил ещё.
— Да Ленка всегда такая была. Помнишь, на свадьбе нашей она мамин сервиз расколотила и убежала? Она вернётся.
— Серёж, у него одни трусы.
— Ну купим.
— В смысле — купим?
Муж наконец поднял глаза. У него было то выражение, которое Ольга выучила за двенадцать лет брака: «оставь меня в покое, я устал».
— Оль, ну это же на два дня. Ты чего завелась?
Она завелась, потому что уже знала. Знала — золовка, которая двенадцать лет назад попросила «одолжить до зарплаты» тридцать тысяч и не вернула ни копейки, не меняется. Просто перестала поднимать трубку, а при встрече делала вид, что не помнит. Тридцать тысяч в две тысячи тринадцатом — деньги. Ольга с Серёжей тогда копили на отпуск в Крыму.
В Крым они так и не съездили.
— Ладно, — сказала Ольга. — Два дня так два дня.
Два дня кончились в понедельник. От Лены пришло одно сообщение: «всё ок, целую, завтра наберу». Не набрала.
Во вторник Ольга позвонила сама. Трубку взяли на восьмом гудке.
— Оль, я на совещании, перезвоню!
Не перезвонила.
В среду Мишка отказался есть котлеты.
— А мама без лука жарит.
— Ну прости, родной, я с луком. В следующий раз без лука сделаю, договорились?
— Договорились, — сказал Мишка серьёзно, как маленький мужчина. И стал ковырять котлету вилкой, выискивая лук.
Лук она туда, кстати, не клала. Просто Мишке нужно было, чтобы была причина.
Ольга съездила в «Детский мир» на Ленинском. Дутая куртка — три тысячи восемьсот. Трое трусов-боксёров — пятьсот сорок. Носки с машинками, две пары — двести двадцать. Кассирша пробила и спросила:
— Пакет нужен?
— Нужен.
— Подарок?
— Ребёнку.
— Своему?
Ольга открыла рот. Закрыла.
— Племяннику.
— А-а, — кассирша улыбнулась вежливо-равнодушно. — Десять рублей пакет.
В чеке так и осталось: «Ребёнку». Она потом долго этот чек не выкидывала, он валялся в сумке между квитанциями и жвачкой.
Пятница. Неделя.
Лена написала: «Оль, тут такое дело, мне ещё пару дней надо задержаться, проект горит, ну ты же понимаешь». Ольга прочитала сообщение три раза, каждый раз надеясь, что буквы сложатся в другое.
— Серёж, она пишет, что ещё пару дней.
— Ну вот видишь.
— Серёж, у твоей сестры есть работа, с которой она может уехать на неделю?
Серёжа подумал.
— Она в салоне ногти делает.
— Какой проект в ногтевом салоне горит?
Муж пожал плечами.
В тот же вечер он принёс домой коробку — железная дорога, «Томас и его друзья», большая, с вагончиками. Мишка завизжал от восторга. Они с Серёжей полчаса ползали на четвереньках в зале, пыхтели, собирали рельсы.
— Сколько ты за это отдал?
— Оль, ну не начинай.
— Сколько.
— Четыре с половиной.
— У нас за коммуналку платить через неделю.
— Оль. Не начинай, сказал же.
Она пошла на кухню. Включила чайник. Посмотрела, как в стеклянном носике поднимаются пузыри. Подумала: «Серёжа покупает чужому ребёнку железную дорогу за четыре пятьсот, а своих детей у нас нет».
Эту мысль она додумывать не стала.
Мишка ходил в бывший Варин садик. Варя — племянница, старшая Ленкина дочь от первого брака, одиннадцать лет. Жила у бабушки в Рязани постоянно, Ольга её видела два раза в жизни. У Лены каждые пять лет случалась новая жизнь — новый мужчина, новый город, новые планы, старых детей раздавали по родне.
Садик был муниципальный, Мишка туда ходил, когда Лена пару лет назад снимала квартиру в их районе. Воспитательница Татьяна Ивановна Мишку помнила.
— А Елена Сергеевна где?
— В командировке.
— Долго?
— Пока не знаю.
Татьяна Ивановна посмотрела на Ольгу долгим взглядом, каким воспитатели смотрят на родителей, опоздавших забрать ребёнка к семи вечера.
— Вы оформите временно на себя доверенность хотя бы. А то если что — мы вам ребёнка не отдадим.
— Какую доверенность?
— От мамы. Нотариальную. Что она доверяет вам забирать ребёнка из сада.
Ольга вечером написала Лене: «Лен, нужна от тебя нотариальная доверенность на сад, сходи к нотариусу, пришли оригинал с курьером». Лена прочитала через четыре часа. Не ответила.
Вторая неделя прошла как в вязком сне. Ольга вставала в шесть, варила Мишке кашу (манную, без комочков, он только такую ел), вела в сад, ехала на работу, забирала в шесть, кормила, купала, читала, укладывала. Мишка привык. Он уже звал её «тёть Оль» без паузы, без запинки, как будто так было всегда. Перестал проситься к маме на ночь.
Вот это — что перестал — её больше всего и пугало.
На работе в обед она жевала булку с творогом у подоконника. Коллега Светка заглянула:
— Оль, ты чего с лица спала?
— Нормально всё.
— Точно?
— Светка, отстань, а?
Светка обиделась, ушла. Ольга доела булку и поняла: она не знала, как из этой истории выйти. Оставить Мишку у себя навсегда — значит разрешить Лене устраивать свою жизнь, пока чужой ребёнок растёт у родственников. Отдать в опеку — значит предать шестилетнего мальчика, который вчера попросил её пришить ему пуговицу на рубашке «как мама делала».
Любой вариант делал её либо дурой, либо сволочью.
— Оль, слушай, я тебе потом объясню всё, ты только не сердись, ладно? — Лена написала в пятницу, через две недели и три дня.
— Лен, когда ты приедешь?
— Скоро, ну правда скоро. Там такая ситуация, я тебе расскажу.
— Лен. Когда.
— Оль, ну вы же семья, ну два дня ещё, максимум три, ты же не бросишь родного племянника, я тебя знаю.
Ольга перечитала. «Два дня, максимум три».
«Вы же семья». «Я тебя знаю». Лена действительно её знала — знала, что Ольга человек, которого можно поставить в ситуацию, где у неё нет выбора, и спокойно уехать.
В «вы же семья» уже содержалось всё.
Фотографию она увидела случайно.
Вообще Ольга во ВКонтакте заходила редко — аккаунт висел со студенческих лет, мёртвой страничкой. Но в тот вечер, в пятницу, она почему-то нажала на иконку. Открылась лента. Сверху — Ритка, Ленкина подруга ещё со школы. Альбом «Сочи, март».
Ольга пролистала. Пальмы. Набережная. Она узнала — Приморская, они с Серёжей там в отпуске были сто лет назад. Ритка с мужем, ресторан, закат. А на третьем снимке — у отельного бассейна — Ритка с подругой, смеются, и за ними, чуть в стороне, в шезлонге — Лена. В купальнике. Рядом мужчина в панаме, обнимает её за плечо. Лена смеётся, запрокинув голову, и у неё новая стрижка — короткая, с чёлкой.
Ольга увеличила фотографию. Сомнений не было.
Сделала скриншот.
Сползла по стене в коридоре и села на пол.
Сидела долго. Потом услышала шлёпанье пяток по ламинату. Мишка вышел из комнаты в пижаме с динозаврами, босиком, волосы торчком.
— Тёть Оль, а ты почему на полу?
— Да так, сынок. Ногу свело.
— Помять?
— Чего?
— Мама, когда ногу сведёт, говорит «помни мне, Мишка». Я умею.
Ольга посмотрела на него снизу. Он стоял серьёзный, шестилетний, в пижаме на два размера меньше, штанины уже подтянулись до середины голени.
— Помни, — сказала Ольга.
Мишка сел рядом и стал мять ей икру маленькими ладошками. Молча, сосредоточенно. Потом поднял глаза:
— Тёть Оль, а можно я тебя мамой назову? Не настоящей, просто так. Чтобы когда в садике спрашивают, кто пришёл, я говорил «мама пришла», а не «тётя пришла». А то Ромка из группы сказал, что если тётя — значит, мама меня бросила.
Ольга открыла рот. Закрыла. Открыла.
— Мишунь, а ты давно так хочешь?
— Ну... со вторника.
Утром в субботу она позвонила Лене с домашнего телефона — не с мобильного, с домашнего, которым пользовались раз в год, когда надо было вызвать сантехника. Лена не узнала номер. Сняла.
— Алё?
— Лена.
Пауза.
— Оль, ты? А откуда такой номер?
— Лена, ты в Сочи.
Пауза подлиннее.
— Оль, я тебе сейчас всё объясню.
— Ты в Сочи с мужиком. Твой сын у меня четвёртую неделю.
— Третью.
— Что?
— Третью, Оль. Не четвёртую.
Ольга закрыла глаза. Посчитала до пяти.
— Лен, когда ты вернёшься?
— Оль, слушай, я тут встретила Витю, это такой человек, это судьба, понимаешь? Он меня зовёт на Бали в мае, у него там бизнес, он мне...
— Лен. Когда ты. Вернёшься. За. Ребёнком.
— Оль, ну ты не понимаешь, у меня впервые в жизни такой шанс, Мишке с вами хорошо, он вас любит, Серёжка же ему дядя родной, ну вы же...
— Не говори «семья».
— Что?
— Не смей говорить слово «семья». Ты за три недели не спросила про Мишку ни разу. Тебе было не интересно, спит он или нет, ест он или нет, плачет или нет. Ни разу.
— Оль, я же знала, что с тобой нормально всё.
— Со мной. Не с ним. Со мной.
Лена помолчала. Потом сказала голосом, который Ольга у неё никогда раньше не слышала — деловым, трезвым, как у нотариуса:
— Оль, давай честно. Я сейчас вернуться не могу. Мне Витя снял квартиру, у меня тут всё. Если хочешь оформлять опеку — оформляй, я через полгода верну, когда устроюсь. Или держи у себя. Я на тебя давить не буду. Твоё решение.
— Моё решение?
— Ну твоё. Ты же его не бросишь.
И вот это «ты же его не бросишь» было произнесено так спокойно, так уверенно, что Ольга поняла: Лена всё просчитала. Ещё в ту пятницу, три недели назад. Она знала, что оставляет сына насовсем. Рюкзачок с двумя футболками был не забывчивостью. Это был расчёт. Ольга просто вписалась в него, впустив племянника в прихожую.
— Лена, ты дрянь.
— Оль, ну зачем ты так.
— Ты знала, что я его не брошу. Ты на этом сыграла.
— Оль...
Ольга положила трубку.
Серёжа узнал про Сочи вечером. Она ему показала скриншот. Он долго смотрел.
— Вот же стерва, — сказал муж.
— Ага.
— Оль, я не знал.
— Я знаю, что не знал.
Они сидели на кухне. Между ними — две пустые чашки. Мишка в зале смотрел «Машу и Медведя», смеялся.
— И чего теперь?
— Не знаю, Серёж.
— В опеку?
— Не знаю.
— Оль, мы не можем его себе оставить. Ты соображаешь?
— Соображаю.
— У нас нет на это ресурсов. Ни денег, ни... ну, мы с тобой не потянем.
— Потянем.
— Оль.
— Серёж, у него бабушка есть — твоя мать. Почему Лена к ней его не отвезла, а к нам?
Серёжа помолчал.
— Мать её на порог не пускает три года. После той истории с деньгами.
— Какой истории?
— Да не важно.
— Серёж. Какой истории.
Муж потёр лицо ладонями.
— Лена у матери вытащила пенсию. Два раза. Мать сказала — или она, или я. Я тогда с мамой согласился.
Ольга посмотрела на мужа. Внимательно.
— То есть твоя сестра знала, что к бабушке нельзя. И приехала к нам.
— Ну да.
— Потому что ты — единственный, кто её не послал.
Серёжа не ответил.
В воскресенье приехала свекровь. Галина Петровна. Шестьдесят четыре года, шерстяные носки дома даже летом, манера начинать фразу со слов «я, конечно, не лезу, но».
— Я, конечно, не лезу, но Ленку надо было ещё в детстве крапивой лупить. Оль, ты, мать, святая, а я б её уже из милиции вытаскивала. Миш, иди сюда, бабуля тебе пряник привезла.
Мишка пряник взял. На «бабулю» не отреагировал никак. Он видел Галину Петровну второй раз в жизни.
— Галина Петровна, вы его возьмёте?
Свекровь замерла с чайником в руке.
— Оль, ты чего.
— Вы бабушка. У вас двушка. У вас пенсия. Мы с Серёжей вам поможем деньгами.
— Оль, ты с ума сошла. Мне шестьдесят четыре. У меня спина, у меня давление. Я Ленкиных детей не ращу, я своих троих вырастила, хватит с меня. Нет.
— Галина Петровна.
— Нет, Оль. Я тебе честно. Нет. У вас с Серёжей своих нет — вот и возьмите. Вам Бог послал.
Ольга почувствовала, как внутри у неё что-то захлопнулось.
— Нам Бог послал?
— Ну а как ещё. Вы двенадцать лет ребёнка не можете завести — вот он, готовый. Документы оформите, и нормально.
— Мам, — сказал Серёжа тихо.
— А что «мам»? Я правду говорю. У Ленки этот — Витя, не Витя — родит ещё двоих, у неё же шило. А у вас пустая квартира. Мишунь, иди пряник доедай, не слушай взрослых.
Ольга встала из-за стола. Пошла в ванную. Закрылась. Села на край.
Посидела.
Умыла лицо.
Вышла.
— Галина Петровна, езжайте домой.
— Чего?
— Езжайте домой. Сейчас.
В понедельник утром она вела Мишку в сад. На улице было плюс девять, лужи подсохли, воробьи орали в кустах. Мишка шёл рядом, в новой дутой куртке, держал её за руку, без варежки, потому что варежки потерял ещё на прошлой неделе.
У ворот садика Ольга присела перед ним на корточки. Подтянула молнию на куртке — та вечно съезжала.
— Миш.
— А?
— Ты хороший мальчик. Ты это знай. Что бы ни случилось дальше — ты хороший. И ты ни в чём не виноват.
— В чём не виноват?
— Ни в чём.
Мишка посмотрел на неё. У него были Серёжины ресницы. И Ленкины глаза — серо-зелёные, с тёмным ободком.
— Тёть Оль, ты сегодня меня заберёшь?
— Заберу.
— А котлеты будут?
— Будут. Без лука.
— С луком тоже можно.
— Хорошо. С луком.
Он кивнул и побежал к воротам. Обернулся один раз, махнул рукой. Татьяна Ивановна на крыльце приняла его, увела внутрь.
Ольга постояла ещё минуту. Достала телефон. Открыла браузер. Набрала: «органы опеки Москва телефон горячей линии».
Нажала на первый номер. Пошли гудки.
— Алло, здравствуйте. Я хотела бы проконсультироваться. Ситуация такая — у меня три недели назад золовка оставила ребёнка...
Она дошла до машины, пока объясняла. Села за руль. Положила телефон на колени, на громкой связи. Специалист задавал вопросы, Ольга отвечала.
— А вы готовы оформить временную опеку?
— Я пока не знаю.
— Хорошо. Тогда запишите номер, вам перезвонит инспектор. Подъедете с документами — всё обсудим. Без паники, такие ситуации бывают, разберёмся.
— Хорошо.
— До свидания.
— До свидания.
Ольга нажала отбой. Посидела. Посмотрела в зеркало заднего вида — на себя. Повернула ключ. Завела. Включила радио.
По радио шла какая-то ерунда, реклама зубной пасты, потом песня — не разобрала чья, какая-то новая. Не выключила.
Поехала на работу.