Конец августа 1939 года. Рыбацкий поселок у Азовского моря
Соленый бриз гонял по раскаленному песку обрывки старых сетей, когда Матвей, здоровенный бригадир рыболовецкого баркаса, тащил своего старшего за ухо прямо через площадь у причала. Семнадцатилетний Егор упирался, мычал сквозь зубы, но хватка у отца была как клещи.
— Батя, пусти! Руль заклинило, говорю же! — шипел Егор, стараясь прикрыть лицо козырьком кепки от любопытных взглядов рыбачек, лущивших таранку у дворов.
— Заклинило у тебя в башке, идиот! — гремел Матвей так, что чайки срывались с крыш. — Я из тебя эту дурь сейчас канатом выбью! Угнать трофейный немецкий мотоцикл директора рыбхоза! Да еще и впилиться на нем в склад с бочками! И ради чего?! Чтобы перед директорской дочкой пыль в глаза пустить!
— Да не ради нее я! — краснел Егор до корней волос.
— А ради кого? Ты под ее окнами второй месяц круги нарезаешь! Директор мне с утра плешь проел: «Уйми своего Ромео, Матвей, или я его в милицию сдам!». Стыдоба!
Возле лодочных сараев раздался издевательский свист. На перевернутой шлюпке, болтая босыми ногами, сидел Сенька — детдомовец, прибившийся к поселку три года назад. Тощий, жилистый, вечно оборванный, он смотрел на экзекуцию с нескрываемым восторгом.
— Эй, гонщик! Ты в следующий раз трактор бери, вернее будет! — крикнул Сенька и расхохотался.
С этим детдомовским они терпеть друг друга не могли. Делили всё: рыбные места на волнорезе, найденные латунные гильзы, а теперь еще и Марину, ту самую дочку директора, на которую оба заглядывались.
Когда отец наконец отпустил Егора и скрылся в доме, парень стрелой рванул к лодочным сараям. Сенька даже спрыгнуть не успел, как они сцепились, покатившись по песку и ракушечнику. Разнимали их портовые грузчики, окатив из ведра ледяной морской водой.
Смириться с поражением было тяжело, но настоящая беда пришла в День рыбака.
Вечером на пирсе играла гармонь. Егор стоял в тени, сжимая кулаки. Возле Марины крутился какой-то хлыщ — курсант мореходки из Севастополя, приехавший к родственникам. В белоснежной форме, с блестящими пуговицами, он что-то сладко пел ей на ухо, а она заливисто смеялась.
Егор сделал шаг вперед, но вдруг заметил, что с другой стороны к курсанту уже подбирается Сенька, сжимая в руке обрезок каната. Их взгляды встретились. Вражда отступила перед общей угрозой.
Через минуту курсант летел с пирса в мелкую воду, а двое местных парней, тяжело дыша, стояли плечом к плечу, отбиваясь от его городских дружков.
Той ночью они сидели на остывающем волнорезе, слушая шум прибоя. Сенька, сплевывая кровь из разбитой губы, рассказывал про детдом под Ростовом, про вечный голод и про то, как сбежал сюда к морю, где никому до него нет дела. У Егора сжалось сердце. У него была лодка, строгий, но любящий отец, дом. А у Сеньки — только старая тельняшка и море.
— Знаешь что, детдомовский, — хрипло сказал Егор, протягивая ему самокрутку. — Мы теперь братья. Понял? Завтра к нам обедать придешь. Мать камбалу нажарит.
Сенька недоверчиво посмотрел на него, шмыгнул носом и крепко пожал протянутую руку.
Они стали неразлучны. Строили планы, чинили старый баркас, смеялись над своими прошлыми обидами. Марина забылась, растворилась в соленом ветре. Появились другие девчонки: спокойная, рассудительная Зоя и бойкая, смешливая Вера.
А в августе сорок первого в поселок вошли немцы.
Фронт откатился на восток. Рыбацкий поселок оккупировали быстро. Матвея расстреляли в первые же дни за саботаж. Девятнадцатилетние Егор и Сенька ушли в камышовые плавни, организовав крошечный партизанский отряд.
Октябрьским утром они возвращались с разведки и услышали крики. На песчаной косе двое румынских солдат заталкивали Зою и Веру в крытый грузовик. Девчонок явно готовили к отправке на работы.
Егор и Сенька сработали молча. Один снял часового у кабины, второй сбил с ног того, что держал девчонок. Грузовик сожгли, а спасенных увели в глубь плавней, где были спрятаны землянки.
К зиме они поженились. Расписал их старый батюшка в соседнем селе. Зоя стала женой Егора, Вера — Сеньки.
В сорок третьем, когда советские войска освободили побережье, оба ушли на фронт. Записались в морскую пехоту. Жены остались ждать в полуразрушенном поселке.
В сорок четвертом на Сеньку пришла похоронка — пропал без вести при высадке десанта. Вера, сломленная горем и тяжелой пневмонией, угасла за две недели. Зоя осталась одна с маленьким сыном на руках.
В сорок пятом Егор вернулся. Без левой руки по локоть, седой как лунь, но живой. Узнав о смерти друга и его жены, он долго сидел на волнорезе, глядя в серую воду. А потом стиснул зубы и начал восстанавливать рыбхоз. За себя и за брата.
Но Сенька не погиб.
Контуженного, его вытащили из воды немцы. Лагерь, побег, снова лагерь. В сорок шестом году он проходил фильтрацию в советском спецлагере под Мурманском.
Следователь НКВД курил «Беломор» и равнодушно листал тонкую папку:
— Жена твоя, Хомутов, умерла в оккупации. Возвращаться тебе не к кому.
— А друг? Егор из поселка «Заря»? — дрожащим голосом спросил Сенька.
Следователь полистал списки.
— Погиб твой Егор. В госпитале от ран в сорок четвертом скончался. Ошибка вышла. Сенька не знал, что следователь нашел в списках полного тезку из соседнего района.
Ему предложили «смыть пятно плена» ударной стройкой. Сенька уехал в Воркуту. Долбил вечную мерзлоту, строил угольные шахты. Пять лет превратились в пятнадцать. Он стал бригадиром, уважаемым человеком, но внутри была выжженная пустыня.
Только в 1965 году, когда ему дали путевку в санаторий в Крым, он решил заехать в родной рыбацкий поселок. Просто посмотреть.
Поселок отстроился. Асфальт, новые лодочные станции. Сенька шел по улице, сжимая в кармане пачку папирос. Возле одного из крепких кирпичных домов он увидел женщину, развешивающую белье. Зоя. Постаревшая, но всё с теми же спокойными глазами.
Сенька хрипло окликнул ее. Она обернулась, выронила таз с мокрым бельем и побледнела как полотно.
— Егор! — закричала она не своим голосом. — Егорушка, иди сюда!
Из гаража, вытирая перепачканную мазутом единственную руку, вышел седой, грузный мужчина.
Они замерли. Шум прибоя словно стих.
Егор сделал шаг, потом второй, и они сцепились в объятиях, задыхаясь от слез.
— Детдомовский... — плакал Егор, утыкаясь лицом в плечо друга. — Живой, бродяга.
— А мне сказали, ты в госпитале помер, — давился слезами Сенька.
Сенька так и не уехал обратно на Север. Остался в поселке. Через пару лет женился на местной вдове, фельдшерице.
По вечерам два старых моряка сидели на веранде, смотрели на заходящее в Азовское море солнце и курили одну папиросу на двоих.
— А помнишь, как мы того курсанта с пирса швырнули? — смеялся Егор.
— Помню, — улыбался Сенька. — Дураки были.
— Зато сейчас поумнели.
— Да куда там. Просто поняли, за что держаться надо.
Их внуки часто сидели рядом, слушая эти разговоры. И понимали главное: ордена ржавеют, дома ветшают, но если ты нашел в этой жизни того, с кем можно шагнуть хоть на дно морское, хоть в вечную мерзлоту — ты бессмертен.