Знаете, что меня больше всего поразило в этой истории? Что я её не придумала. Это я. Это был мой сентябрь две тысячи двадцать третьего.
Я сидела на кухне в однушке на окраине, пила растворимый кофе и листала ленту. Настя из параллельного класса выложила сторис с Мальдив. Бунгало на сваях, вода цвета стекла, её загорелые ноги с педикюром цвета коралла. Подпись: «Жизнь одна». Сто восемьдесят семь лайков за двадцать минут.
Я поставила кружку. Руки дрожали немного, хотя кофе был уже холодный.
Мне тридцать один. Менеджер по продажам в фирме, которая торгует упаковочной плёнкой. Зарплата шестьдесят тысяч, из них двадцать восемь уходит за квартиру. Из отпусков последний раз я была в Анапе. С мамой. Четыре года назад.
А Настя из параллельного класса, которая в школе списывала у меня контрольные, сидит на Мальдивах.
– Ну и что, – сказала я вслух. – Ну и пусть.
Но внутри что-то уже начало тикать.
На следующий день в обед мы с Ларисой ели салат в столовой возле офиса. Лариса старше меня лет на пять, у неё двое детей и муж-электрик. Она всегда говорит то, что думает, и поэтому её многие недолюбливают.
– Ты чего такая смурная? – спросила она, ковыряя вилкой капусту.
– Да так.
– Так не бывает.
Я показала ей телефон. Настя уже выложила новый пост: завтрак на веранде, круассан, кофе, вид на океан.
Лариса посмотрела. Пожала плечами.
– И чего?
– Ничего. Просто.
– Вика, ты сейчас серьёзно из-за фоточки расстроилась?
Мне стало стыдно. Я сунула телефон в карман и начала есть салат так, будто он меня очень интересовал.
– Я тебе одну вещь скажу, – Лариса отложила вилку. – В интернете все живут лучше, чем в жизни. Вообще все. Поняла?
– Поняла.
Но я не поняла.
Вечером я открыла ноутбук и начала искать туры. Сначала для интереса. Просто посмотреть.
Турция в октябре: от сорока пяти тысяч. Египет: от пятидесяти. Мальдивы: от двухсот тридцати. Мальдивы я сразу закрыла. Дубай: неделя в четвёрке, восемьдесят три тысячи на одного.
Дубай.
Я посмотрела фотографии. Небоскрёбы, золотые фонтаны, пустыня, эти арабские лошади. Бурдж-Халифа. И главное — сразу понятно по картинке, что это не Анапа. Это дорого. Это про другую жизнь.
Восемьдесят три тысячи у меня, конечно, не было. У меня вообще было двенадцать тысяч до зарплаты, и ещё надо было отдать маме три, которые я занимала на сапоги.
Я закрыла ноутбук и пошла спать.
А ночью открыла телефон и набрала в поиске: «кредит наличными онлайн без справок».
Банк одобрил сто двадцать тысяч за семнадцать минут. Я до сих пор помню это число. Семнадцать.
Утром я смотрела на уведомление и чувствовала себя богатой. Как будто мне их подарили. Мозг устроен странно: деньги на карте ощущаются как мои, даже если они чужие и их надо вернуть с процентами.
Я позвонила в агентство и забронировала тур. Дубай, семь ночей, четыре звезды, всё включено. Восемьдесят три тысячи. Осталось тридцать семь. На эти я купила два новых купальника, сарафан, шляпу, очки, чемодан на колёсиках и ногти с гелевым покрытием и стразами.
– Летишь куда-то? – спросила маникюрша.
– В Эмираты, – ответила я.
И мне понравилось, как это прозвучало.
Маме я сказала так:
– Мам, я в Дубай еду.
Она сидела на диване, вязала носок. Спицы на секунду замерли.
– В какой Дубай?
– В Объединённые Арабские Эмираты. Это страна такая.
– Я знаю, что это страна, – сказала мама. – Я тебя спрашиваю, в какой Дубай ты едешь и на какие деньги.
Я заранее придумала легенду. Выучила её, как стих в школе.
– Нам на работе премии выдали. Годовые. У меня неплохой результат был, мне повезло.
– Сколько дали?
– Много, мам.
Она посмотрела на меня поверх очков. И я выдержала этот взгляд. Выдержала, потому что очень хотела выдержать.
– Ну смотри, – сказала она и снова застучала спицами. – Только осторожно там. И шубу себе норковую не покупай, дура будешь.
– Не куплю, мам.
Если бы она знала, что через год я буду есть гречку на воде и прятать от неё уведомления из банка, она бы эти спицы воткнула себе в ладонь от расстройства.
В Дубае было жарко и красиво. Действительно красиво. Я не буду врать, что поездка была ужасной, нет. Поездка была хорошая.
Я плавала в бассейне на крыше. Я ела креветки в ресторане. Я каталась на красном джипе по пустыне и визжала, когда он летел с бархана. Я фотографировалась у Бурдж-Халифы, у фонтанов, у золотого базара, у верблюда, у всего, что попадалось под объектив.
За семь дней я сделала около восьмисот фотографий.
В Инстаграм я выкладывала по две-три в день. С подписями. «Пустыня учит тишине». «Утро в городе будущего». «Жизнь одна, детка». Последнее я подсмотрела у Насти.
Лайков прилетало много. Сто двадцать, сто пятьдесят, двести. Настя, кстати, тоже поставила сердечко. И написала в личку: «Ого, ты в Дубае? Круто! Давай как вернёшься, встретимся».
Я перечитала это сообщение раз десять. Сидела на огромной кровати в номере и улыбалась как ребёнок, которому дали конфету.
Вот оно. Вот я тоже попала в этот клуб. Клуб тех, кто живёт. А не тех, кто выживает.
Я тогда ещё не понимала, что клуба никакого нет. Что все там играют в одну и ту же игру. Просто кто-то чуть дольше держаться на плаву, прежде чем утонуть.
Я вернулась в Москву двенадцатого октября. В аэропорту было серо, моросил дождь, загар мой посреди этой серости смотрелся глупо. Но мне было всё равно. У меня в телефоне лежало сокровище: восемьсот фотографий, которые я буду растягивать на месяцы.
Первый платёж по кредиту был пятнадцатого ноября. Двенадцать тысяч восемьсот сорок рублей. Я посчитала. Из зарплаты шестьдесят минус аренда двадцать восемь минус кредит тринадцать. Остаётся девятнадцать тысяч на всё остальное.
На продукты. На проезд. На телефон. На интернет. На лекарства. На подарок маме на день рождения. На новогодние корпоративы. На зимнюю одежду, которую мне было пора обновлять.
Я села с калькулятором и поняла, что мне не хватит.
Но я сказала себе: ничего. Я что-нибудь придумаю. Возьму подработку. Продам старые вещи. Затяну пояс.
Я и затянула.
Первые два месяца было даже интересно. Как игра. Я перестала покупать кофе в «Старбаксе». Перестала брать такси. Перестала есть бизнес-ланчи с коллегами, говорила: «Я на диете», и грызла яблоко в одиночестве. Отказалась от такси даже когда возвращалась с работы в одиннадцать вечера и шла пешком по тёмному двору.
К декабрю у меня закончились деньги раньше, чем наступила зарплата. На неделю. Я заняла у Ларисы пять тысяч.
– Ты чего? – удивилась она.
– Да так, подзатянулась.
– В Дубай слетала и подзатянулась?
Я ничего не ответила. Отвернулась.
Лариса дала мне деньги и больше не спрашивала.
Январь я не забуду никогда. Январь — это был мой первый месяц на гречке.
Не потому, что я мечтала о гречке. А потому, что после оплаты кредита, аренды и коммуналки у меня осталось семь тысяч двести рублей. На тридцать дней.
Я пошла в «Пятёрочку» и купила: два килограмма гречки, пачку подсолнечного масла, полкило моркови, две луковицы, десяток яиц, пачку соли, пачку чёрного чая и одну пачку куриных сердечек по акции. Вышло около девятисот рублей.
Остальные деньги я оставила на проезд и на телефон.
Я варила гречку большой кастрюлей на три дня вперёд. С луком и морковкой. Иногда добавляла яйцо. Куриные сердечки растянула на неделю, по два штуки в день.
В первую неделю мне даже нравилось. Я говорила себе: это называется «минимализм». Это даже модно сейчас.
Во вторую неделю гречка стала вставать мне поперёк горла.
В третью я плакала на кухне, глядя на кастрюлю.
А в Инстаграме у меня был Дубай.
Я растягивала те восемьсот фотографий как могла. Выкладывала по одной в неделю. С умными подписями про путешествия, про мир, про то, как важно видеть разные страны. Люди лайкали. Писали: «ты так круто живёшь». Писали: «завидую по-хорошему». Писали: «научи так же».
Я отвечала с кухни, где на плите стояла гречка.
Однажды мне написала Настя. Та самая.
– Вик, привет. Слушай, ты такая классная, вот прям мотивируешь. Я тоже в Дубай собираюсь весной. Посоветуй отель?
Я посоветовала. Свой.
А потом открыла холодильник и увидела там: пачку масла, половину луковицы и двух яиц.
В феврале сломался ботинок. Правый, на молнии. Молния разошлась и уже не собиралась закрываться ни при каких обстоятельствах.
Новые ботинки стоили от трёх тысяч. Три тысячи у меня были, но это были деньги на еду.
Я пошла в мастерскую у метро. Старый армянин посмотрел на ботинок, пощёлкал языком и сказал:
– Пятьсот рублей, дочка. И ещё месяц походишь, не больше.
– Давайте.
Я отдала ему ботинок, села ждать на лавочку и расплакалась. Прямо в мастерской. Мастер сделал вид, что не заметил.
Плакала я не из-за ботинок. Я плакала, потому что поняла: я живу плохо. По-настоящему плохо. Хуже, чем год назад. Хуже, чем пять лет назад. Я плакала из-за того, что сама, залезла в эту яму ради семи дней у бассейна.
Мама позвонила в конце февраля.
– Вик, ты похудела?
– Немного.
– Сильно похудела. Я вчера тебя в магазине видела, ты меня не заметила. Ты какая-то... серая.
– Мам, ну что ты.
– Ты ешь нормально?
– Ем.
– Что ты ешь?
– Мам, я взрослый человек.
– Вик, что ты ешь?
Я молчала. Слышно было, как у неё фоном работает телевизор. Какое-то ток-шоу, голоса спорили.
– Гречку, – сказала я. – Я ем гречку, мам.
– Приезжай сегодня вечером. Я котлеты делаю.
Я приехала. И съела восемь котлет. Восемь. Мама смотрела на меня и плакала, не вытирая. Просто сидела и плакала. А я ела и тоже плакала, но продолжала есть, потому что есть хотелось больше, чем стыдно.
Потом она собрала мне пакет: банка супа, банка рагу, полбуханки хлеба, двести граммов сыра, три яблока, пачку печенья. Я не отказывалась. У меня уже не осталось гордости, чтобы отказываться.
В метро я ехала с этим пакетом и думала: а ведь я могла не лететь. Могла просто не лететь.
В апреле я рассказала всё Ларисе.
Мы сидели в столовой. Я молчала минут пятнадцать, собираясь с духом. Потом рассказала. Всё. Про кредит, про Дубай, про гречку, про ботинок.
Лариса слушала и не перебивала. Ни разу.
Когда я закончила, она сказала:
– Дура ты, Вика.
– Я знаю.
– Но дура поправимая. Это главное.
– Лар, мне ещё десять месяцев платить.
– Да, Десять месяцев будем платить.
– Мы?
– Мы. Я тебе буду помогать следить, чтобы ты ещё куда-нибудь не влезла. Потому что ты, подруга, из тех людей, за которыми надо присматривать.
Я засмеялась в первый раз за, наверное, месяца три. И сразу заплакала. И Лариса дала мне салфетку и сказала: «Соплю подбери, на капусту свою капает».
Я не буду рассказывать все десять месяцев подробно. Они прошли почти одинаково.
Гречка. Рис. Иногда макароны. Яйца. Куриные сердечки по акции. Замороженные овощи. Один раз в месяц — банка тушёнки как праздник.
Я перестала ходить в кафе. Совсем. Когда коллеги звали на день рождения в ресторан, я говорила, что заболела. Или что у меня гости. Я не помню, сколько дней рождения я так пропустила.
Инстаграм я удалила в июне. Просто взяла и удалила. Сначала приложение. Потом сам аккаунт.
Знаете, как было страшно нажимать кнопку «удалить аккаунт навсегда»? Страшнее, чем брать кредит. Потому что кредит — это просто деньги, а там была моя витрина. Моя декорация. Моя ложь, в которую я сама начала верить.
Я нажала кнопку. И пошла ставить гречку.
В ноябре две тысячи двадцать четвёртого я внесла последний платёж. Двенадцать тысяч восемьсот сорок рублей.
Приложение показало: задолженность 0,00 ₽.
Я сидела на кухне. Та же кухня, тот же растворимый кофе. Только я другая.
Я позвонила маме и сказала:
– Мам, я закрыла кредит.
– Какой кредит?
Тогда я ей всё рассказала. Про Дубай. Про гречку. Про ботинок. Про Ларису. Она слушала долго и молчала. А потом сказала одну фразу, которую я запомнила навсегда:
– Доча. Счастье не в том, что думают про тебя чужие люди. Счастье в том, что думаешь про себя ты, когда никто не смотрит.
Я положила трубку и долго сидела молча. Потому что думать про себя мне было стыдно. Очень стыдно.
Но впервые за год не было страшно.
Прошло ещё полгода. Сейчас у меня на счету лежит восемьдесят тысяч. Я откладываю по пятнадцать с каждой зарплаты. Автоматическим переводом, чтобы не передумать.
Я собираюсь в отпуск. В июле поеду на Алтай. С палаткой, с Ларисой и её мужем. Мы уже купили билеты на поезд. Плацкарт, верхние полки. Я рассчитала бюджет: двадцать восемь тысяч вместе с едой, билетами и арендой байдарки.
Двадцать восемь. Не восемьдесят три.
И я знаю, что когда я вернусь, я не буду есть гречку до мая. Я буду есть нормальную еду. Я буду ходить в парикмахерскую. Я буду жить свою жизнь, а не чью-то чужую, которую мне показали через экран.
Если вы сейчас сидите и смотрите, как кто-то в ленте качается на качелях в Бали, и у вас в груди что-то сжимается, я вам скажу одну вещь.
Вы не знаете, кто платит за эти качели. Может, папа. Может, муж. Может, банк, который через полгода заберёт у этого человека квартиру. Может, она сняла эти качели за пятнадцать минут и пошла есть гречку. Как я.
В интернете все живут лучше, чем в жизни. Лариса была права.
А я теперь живу в жизни. Она скромнее, чем в Инстаграме. Но она, чёрт возьми, моя.
И гречку я, кстати, до сих пор не могу есть. Даже смотреть не могу. Мама смеётся: говорит, это моя плата за Дубай, на всю жизнь запомнишь.
Я и запомнила. Больше никогда не влезаю в долги ради лайков. Лайк стоит одну секунду чужого внимания. А потом человек листает дальше. А ты остаёшься один на один со своей пустой кастрюлей.
И вот это остаётся с тобой. А не он.
Рекомендуем почитать