В детстве и юности читателя обычно учат любить Эмилию и не доверять Бекки.
Эмилия — чистая, преданная, чувствительная, по-настоящему любящая.
Бекки — интриганка, лицемерка, социальная акробатка, женщина без нравственного корсета.
Все это правда.
И все же взрослый читатель нередко раздражается на Эмилию сильнее, чем на Бекки. Причина неприятная, но понятная: Бекки хотя бы честнее в своей амбиции.
Она не прикидывается святой.
Не надевает белое пальто.
Не делает вид, будто ей ничего не нужно.
И вот эта неудобная честность с возрастом начинает вызывать почти холодное уважение.
Бекки не лучше других, но она яснее
Она прекрасно понимает, в каком мире живет.
В мире, где женщина без денег, рода, связей и правильного происхождения — почти предмет без гарантий. В мире, где ей предлагают быть милой, украшать мужское тщеславие и благодарить за крошки допуска в приличное общество.
Бекки отвечает на это не слезой, а умом.
Обаянием.
Хитростью.
Мимикрией.
Готовностью лезть туда, куда ее не звали.
Морально ли это безупречно?
Нет.
Понятно ли это?
Да.
Бекки не украшает свою борьбу словами о высокой любви и тонкой душе. Она не прикрывает амбицию жертвенностью. Она хочет выжить и подняться. Делает это грязновато, иногда мерзко, но с удивительной ясностью насчет устройства мира.
Взрослый читатель такую ясность ценит больше, чем сентиментальную ложь.
Эмилия раздражает не добротой, а слепотой
Здесь важно быть честной.
Эмилия не плохая женщина. Она добрая, нежная, верная, искренне способная любить. Но ее любовь так упорно слепа, так неуважительна к реальности, так удобно построена вокруг собственного самоотречения, что со временем начинает вызывать не умиление, а усталость.
Она не просто любит недостойного мужчину.
Она делает из этой любви моральный культ.
А культ женской жертвенности зрелую читательницу уже не так легко трогает. Потому что за ним часто скрывается не высота души, а привычка жить без критического мышления и потом требовать уважения к собственной боли как к особой добродетели.
Эмилия слишком долго остается в роли женщины, которая готова не видеть очевидного, лишь бы сохранить красивую внутреннюю картину своей любви.
После сорока это редко кажется возвышенным.
Скорее — опасно инфантильным.
Почему взрослая читательница все чаще встает на сторону Бекки
Не потому, что Бекки моральнее.
А потому, что она понятнее.
Она не изображает ангела в мире, который ангельским не является. Не делает вид, будто ей ничего не надо. Не прячет амбицию под скатертью. В ней много неприятного, но и много живого ума.
Такие женщины в литературе всегда кажутся опасными, потому что не соглашаются играть только по правилам мужского удобства. Бекки не просит любить ее за чистоту. Она вообще не собирается быть красивой нравственной открыткой.
И взрослый взгляд, который уже насмотрелся на лицемерные формы женской добродетели, нередко предпочитает такую неудобную, но честную амбицию.
В Бекки есть то, что культура очень не любит признавать в женщине открыто: желание подняться, владеть ситуацией, не довольствоваться скромным местом, отведенным ей по рождению.
За это ее и наказывают читательской неприязнью.
Бекки пугает тем, что не украшает женскую борьбу моралью
Вот что делает ее особенно сильной фигурой.
Если женщина страдает, терпит, плачет и красиво проигрывает, ее легко вписать в привычный канон женственности. Если женщина борется за место под солнцем умом, ложью, обаянием и готовностью играть не по правилам, она становится тревожной.
Потому что тогда уже нельзя сделать вид, будто женская амбиция — что-то милое и безопасное.
Бекки напоминает: амбиция у женщины без ресурсов редко бывает белой и пушистой. Иногда она грязновата, хитра, даже отвратительна — и при этом страшно жизненна. Это не делает ее симпатичной. Но делает литературно честной.
Почему нам все равно не хочется ее оправдывать до конца
Потому что ясность не равна добродетели.
Бекки умна, но не бережна. Понимает правила игры, но от этого не становится менее разрушительной. Она умеет читать слабости мира, но легко превращает чужие слабости в свои ступени. В ней мало тепла и много расчета.
И все же взрослый читатель обычно уже не готов смотреть на нее просто как на злую женщину.
Слишком хорошо видно, что перед нами не ведьма из морализаторской притчи, а продукт общества, где женская судьба без денег и имени почти неизбежно становится акробатикой на канате.
Бекки нельзя понять без страха бедной женщины
Самое важное в Бекки — не ее интриги, а стартовая позиция.
У нее нет мягкой подушки происхождения. Нет надежного семейного капитала. Нет благородной сети, которая подхватит, если она ошибется. Ей нельзя быть просто милой и ждать, что мир вознаградит добродетель. Мир в «Ярмарке тщеславия» вообще не особенно вознаграждает добродетель, если у нее нет денег и связей.
Бекки это понимает раньше других.
И потому ее амбиция не похожа на каприз. В ней есть холодный страх оказаться никем. Женщина без ресурсов в таком обществе должна либо стать удобной, либо стать опасной. Бекки выбирает второе.
Это не делает ее чистой.
Но делает ее энергию понятнее. Она не просто хочет блеска. Она хочет выйти из положения, где ее можно легко не заметить, использовать, выбросить и назвать при этом неблагодарной.
Ее брак с Родоном показывает цену ее стратегии
Бекки умеет играть, но игра не всегда приносит ей ту власть, о которой она мечтает.
В отношениях с Родоном видно, как расчет постепенно становится ловушкой. Он не только ступенька. Он живой человек, который по-своему привязан, доверчив, ограничен, но не совсем пуст. И чем дальше, тем яснее: Бекки слишком легко превращает людей в средства, а потом удивляется, что вокруг нее не остается настоящей близости.
Вот в чем взрослая поправка к нашему холодному уважению.
Да, она борется в жестоком мире. Да, ее амбиция понятна. Да, общество лицемерно. Но если все люди вокруг становятся фигурами на доске, однажды и сама жизнь превращается в партию без дома, без тепла, без человека, перед которым можно быть не эффектной, а настоящей.
Бекки выигрывает эпизоды.
Но проигрывает возможность доверия.
Лорд Стайн — не соблазн, а зеркало системы
Лорд Стайн важен не только как очередной опасный мужчина в ее карьере.
Он показывает, как устроен мир, где женская амбиция все время вынуждена договариваться с мужским доступом к власти. Бекки может быть умной, обаятельной, талантливой, изобретательной. Но наверху все равно стоят мужчины, которые решают, кому открыть дверь, кого купить, кого унизить, кого поднять ради собственного удовольствия.
В такой системе женская хитрость становится почти неизбежным языком.
Но этот язык отравляет говорящую.
Бекки слишком хорошо учится пользоваться желанием мужчин, и постепенно уже сама не может выйти из этой логики. Она знает, как вызвать интерес, как сыграть слабость, как подать себя, как продать впечатление. А вот как быть любимой без торговли и роли — этот навык у нее почти не развивается.
И здесь ее очень жаль.
Не как невинную жертву.
А как человека, которого мир научил выживать так, что нормальная близость стала почти невозможной.
Эмилия нужна, чтобы показать опасность противоположной крайности
Если Бекки — амбиция без белого пальто, то Эмилия — добродетель без зрения.
И обе опасны.
Бекки разрушает других, потому что видит слишком много слабостей и слишком мало ценности в чужом сердце. Эмилия разрушает себя, потому что слишком долго отказывается видеть очевидное. Одна превращает людей в инструменты. Другая превращает собственную слепоту в священное чувство.
Вместе они читаются особенно остро.
Теккерей не дает удобной женской модели. Он показывает две формы выживания в мире тщеславия: хитрую и жертвенную. И обе оказываются поврежденными.
Взрослая читательница может лучше понимать Бекки, чем Эмилию, но это не значит, что Бекки становится героиней мечты. Скорее она становится честным раздражителем: посмотрите, какой может стать женская энергия, если ей не дать нормальной дороги, но оставить ум, голод и наблюдательность.
Ее обаяние — тоже труд, а не природный подарок
Бекки часто описывают так, будто она просто ловкая от природы.
Но ее обаяние похоже на тяжелую работу человека, которому нельзя ошибаться. Она постоянно считывает комнату: кто слаб, кто тщеславен, кто голоден до лести, кто хочет почувствовать себя спасителем, кто купится на беззащитность, кто — на дерзость. Это почти профессия.
В богатом человеке такая наблюдательность могла бы называться светским умом.
В бедной женщине ее называют интригой.
И здесь снова видна жестокость двойного стандарта. Бекки делает неприятные вещи, но многие ее инструменты — это инструменты выживания в обществе, где прямое заявление женского желания воспринимается как наглость. Она не может сказать: я хочу денег, положения, власти и безопасности. Ей приходится превращать это в спектакль.
Со временем спектакль съедает человека.
Но сначала он помогает не погибнуть.
Почему ее не надо любить, чтобы читать честно
Бекки не просит нежности читателя.
И это освобождает. С ней не нужно соглашаться, ее не нужно оправдывать, ей не нужно выдавать орден за женскую смелость. Достаточно признать: она показывает ту сторону женской судьбы, которую приличная литература долго старалась пригладить.
Женщина может хотеть вверх.
Может завидовать.
Может считать.
Может играть.
Может быть умнее правил, которые придуманы не в ее пользу.
И может при этом оставаться нравственно неприятной.
Вот в этой неудобной смеси и сила Бекки. Она не дает нам приятного выбора между святой жертвой и злой интриганкой. Она заставляет смотреть на амбицию как на живой, грязный, очень человеческий материал.
Финал без нравственной открытки
Бекки Шарп не образец для домашнего алтаря.
Но как раз этим она так хороша.
Она показывает, что женские амбиции в мире без равных ресурсов редко бывают чистыми. И что неудобная честность иногда вызывает у взрослого читателя больше уважения, чем слепая добродетель.
Эмилия напоминает о приторной опасности красивой женской жертвы.
Бекки — о жесткой энергии выживания без белого пальто.
С возрастом на Бекки смотришь не с любовью, а с холодным интересом.
А вы сейчас кого читаете с большим пониманием — Бекки или Эмилию?