Алексея бесило всё.
Бесило, когда мать называла его Алёшей – именем, которое сводило на нет весь его авторитет.
– Алёша, скушай супчик!
Бесило, когда отец садился напротив, глядя не со злостью и осуждением, а с какой-то собачьей преданностью. Бесили психологи с их мягкими креслами и вопросами: «Алексей, что ты чувствуешь?»
Он чувствовал пустоту. Приятную, звенящую пустоту в голове.
В четырнадцать Лекс – он сам придумал себе эту кличку, злую и короткую, как удар – впервые попал в полицию. Разбитая витрина табачного ларька и пачка дешёвых сигарет. Мать тогда хваталась за сердце, отец молчал всю дорогу из отделения, только крепко сжимал руль побелевшими пальцами.
Потом были ещё приводы. Кражи из супермаркетов, драка в подворотне, после которой парня с другой улицы увозили на скорой с пробитой головой. Лекс помнил только то, как бил, и внутри разливалось спокойствие – наконец-то тишина.
Родители таскали его по психологам, даже к какому-то неврологу с аппаратом, который гудел над головой. Мать – учительница биологии – знала про подростков всё.
– Это возрастное, – говорила она. – Пройдёт.
Не прошло. К двадцати годам у Лекса был условный срок, татуировка скорпиона на шее и репутация человека, с которым лучше не связываться. Он снимал комнату на окраине, перебивался случайными заработками – то грузчиком, то курьером, то ещё чем похуже. Родителям звонил раз в месяц, сухо бросал: «Жив», и вешал трубку.
В тот вечер он зашёл к Коляну – старому знакомому с района. Колян держал ларёк с шаурмой, а заодно принимал краденое. В этот раз он позвал просто так:
– Залетай, пивка попьём, у меня тут дядька один гостит, прикольный тип.
В квартире Коляна пахло жареным луком. На кухне, сгорбившись над тарелкой размятой картошки, сидел мужчина.
Лекс замер в дверях.
Мужчина поднял голову – и мир на секунду сломался.
Это было как смотреть в кривое зеркало, в котором тебя состарили на тридцать лет и пропустили через мясорубку жизни. Те же надбровные дуги. Тот же разрез глаз – чуть раскосый, с тяжёлыми веками. Та же ямочка на подбородке, которую Лекс терпеть не мог.
Мужчина улыбнулся – вместо зубов чернела пустота. Он почесал запястье, и тут Лекс заметил, как мужчина сжал левый кулак и хрустнул костяшками. Раз. Другой. Третий.
Лекс посмотрел на свою левую руку. Он делал так же. Всю жизнь, когда нервничал. Никто в семье этого не делал – ни мать, ни отец.
– Леонид, – прошамкал мужчина и протянул руку. Ладонь была влажной и горячей. – А тебя как звать?
– Алексей, – ответил Лекс, чувствуя, как внутри что-то обрывается и падает в пустоту. – Лекс.
– Лёня и Лёша, – хохотнул Колян. – Два сапога – пара.
Леонид смотрел на него внимательно, словно прикидывал что-то в уме. Его глаза – выцветшие, водянистые, но того же орехового оттенка – изучали Лекса с каким-то голодным любопытством.
– Сынок, что ли? – вдруг спросил он, и улыбка стала шире, обнажая воспалённые дёсны.
Лекс развернулся и вышел, не сказав ни слова.
Он не спал три дня.
Образ беззубого рта, хруста костяшек – всё это крутилось в голове, как заевшая пластинка. Он смотрел в зеркало в ванной, вглядывался в свои зубы – ровные, белые. Мать в детстве водила к ортодонту, ставила брекеты. Сжимал левый кулак и слышал хруст.
Почему я такой?
Этот вопрос, который раньше просто раздражал – «почему я вечно вляпываюсь, почему меня тянет на дно, откуда столько злости внутри» – вдруг обрёл конкретные очертания. У него было лицо Леонида.
На четвёртый день он приехал к родителям. У него был свой ключ от квартиры, предупреждать о приходе не стал – дождался, когда оба уйдут на работу. Мать в школу, отец в автосервис.
В их спальне пахло лавандой. Мать сушила цветы между страниц – эта привычка бесила его с детства, вечно из учебников вываливались сухие стебельки. Сейчас этот запах вдруг показался родным до боли под рёбрами.
Он недолго искал. Антресоли, коробка из-под старого видика, которую отец так и не выбросил. Сверху – новогодние игрушки, вязаные носки, какие-то квитанции. Внизу – папка-скоросшиватель, перетянутая бельевой резинкой.
Свидетельство о рождении. Его. Смирнов Алексей Викторович. Мать – Смирнова Елена Андреевна. Отец – Смирнов Виктор Петрович.
Всё как обычно.
Но под свидетельством лежал жёлтый конверт без марки. Тонкая бумага, сложенная вчетверо. Почерк незнакомый, корявый, с наклоном влево.
«Заявление об отказе от ребёнка.
Я, Морозов Леонид Сергеевич, 1965 г.р., отказываюсь от своего сына, рождённого 15.08.2002 в роддоме №4 г. Энска. Мать ребёнка, Морозова Анна Игоревна, скончалась при родах. Я не имею возможности воспитывать ребёнка. Прошу передать его на усыновление. Особые приметы: родимое пятно в виде полумесяца под левой лопаткой».
Лекс медленно стянул футболку. Подошёл к зеркалу в прихожей, повернулся спиной, вывернул шею.
Под левой лопаткой, чуть ниже выступа кости, темнел полумесяц. Коричневатый, с неровными краями. Он помнил его с детства – мать говорила, что это «поцелуй луны». Он верил в эту сказочку. А потом забыл, привык, перестал замечать.
Сейчас он смотрел на эту метку и чувствовал, как внутри рушится целый мир.
Он не был их сыном.
Вся эта злость, которая душила его годами, все драки, вся тяга к саморазрушению – это не их вина. Это не «плохое воспитание», не «мало внимания», не «переходный возраст». Это гены Леонида Морозова. Человека с беззубым ртом.
Он сидел на кухне в темноте, когда щёлкнул замок.
Первой вошла мать. Включила свет, увидела его – и замерла с сумкой в руках. За ней стоял отец в рабочей куртке.
– Алёша? – голос матери дрогнул.
Он молча пододвинул по столу жёлтый конверт.
Мать побледнела. Отец шагнул вперёд, взял бумагу, прочитал. Сел на табурет, тяжело, как старик.
Тишина длилась вечность.
– Мы хотели рассказать, – начала мать, и голос её сорвался. – Когда ты подрастёшь. А потом ты стал такой... Мы боялись, что ты не поймёшь. Решишь, будто мы тебя не любим, потому что ты не родной. А мы...
Она заплакала – беззвучно, только плечи вздрагивали.
Отец молчал.
Лекс встал. Обошёл стол. Подошёл к отцу сзади и обнял его – неуклюже, прижавшись щекой к макушке. Отец вздрогнул, замер, а потом накрыл его руку своей – горячей, шершавой.
– Сынок, – сказал он хрипло.
И Лекс вдруг понял: «сынок» – это не про гены. Это про ночные звонки из полиции, про брекеты и лаванду в книгах. Про руки, которые чинят всё в этом доме уже двадцать лет.
– Я больше не подведу вас, – сказал Лекс. – Обещаю.
Он действительно начал новую жизнь.
Устроился в автосервис к отцу. Приходил в восемь утра, уходил в восемь вечера, с чёрными от мазута ногтями и гудящей спиной. По вечерам пил чай с матерью, слушал её рассказы про учеников, про то, как Петров из седьмого «Б» опять взорвал пробирку на уроке химии. Смеялся. Искренне, впервые за много лет.
Татуировку на шее свёл лазером – больно, дорого, но он хотел избавиться от неё. Остался шрам, тонкий и светлый, почти незаметный. Мать сказала, что похоже на запятую. «Ну, хоть не восклицательный знак», – хмыкнул он.
Прошёл год. Он больше не Лекс. Алексей. Просто Алексей.
Однажды в марте, когда снег уже осел и почернел, он поехал по адресу, который когда-то случайно проговорил отец, – там жил Морозов.
Хрущёвка на окраине. В подъезде пахло кислой капустой. Дверь открыл Леонид – ещё более высохший, в грязной майке.
Он узнал сразу. Усмехнулся беззубым ртом:
– А, сынок. Зашёл проведать папашу?
Алексей молча протянул тот самый жёлтый конверт.
Леонид заглянул внутрь, хмыкнул. Поднял глаза:
– Слышь... А добавь косарик на пузырь? Уважь батю.
Он смотрел на Алексея своими водянистыми ореховыми глазами. Такими же, как у него самого. И Алексей вдруг увидел в них всё: бесконечную, звериную жалость к себе, хитрость, равнодушие. В этих глазах не было ничего отцовского. Ни капли.
Он достал из кармана смятую купюру, положил сверху.
– За генетический материал, – сказал спокойно.
Развернулся и пошёл вниз по лестнице, не оглядываясь. Сзади хлопнула дверь.
На улице мартовское солнце слепило глаза. Алексей достал телефон, набрал номер.
– Мам, я скоро буду. Купить что-нибудь?
– Алёша, хлеба возьми, чёрного. И, может, пирожных к чаю? Отец сегодня пораньше придёт.
– Возьму, – сказал он. – И пирожных, и хлеба. Ждите.
Он убрал телефон в карман и пошёл к остановке. В маршрутке, прислонившись виском к холодному стеклу, он думал о том, что «батя» – это не тот, кто дал тебе родимое пятно в виде полумесяца. Батя – это тот, кто ночью ехал в отделение, чтобы вытащить тебя из передряги. Это тот, кто учил держать гаечный ключ. Тот, кто скрывал правду только потому, что боялся ранить.
Под левой лопаткой всё так же темнел полумесяц. Но теперь он ничего не значил. Просто родинка. Просто тень, которую он перестал бояться.