Во Владивостоке есть слово — «большая земля». Это всё, что западнее Урала. Москва, Питер, мамины пироги, девушки, которые не пахнут морской солью, — это всё там.
Мы были курсантами военно-морского училища. Родители наши дослуживали на Тихоокеанском флоте и мечтали уехать на большую землю.
Пока они мечтали, мы учились. Круг замкнулся красиво, как петля на швартовом конце.
Раз в год нам давали три недели летнего отпуска. Июнь или июль. Именно в это время возвращались с промыслового лова плавучие рыбоконсервные заводы — плавучие города по полторы тысячи человек. Половина из них приехала по комсомольским путёвкам со всей страны и теперь одновременно рвалась обратно.
Добавь курсантов. Добавь офицеров. Добавь геологов, командировочных и тёщ к ним в придачу. Получишь примерно десять тысяч человек, которым в одну и ту же неделю жизненно необходимо улететь с одного аэродрома.
А летало три рейса. Ил-62. Сто восемьдесят пять мест на борт.
(Математику можете не проверять. Мы проверяли. Много раз. Она от этого лучше не становилась.)
Билет на эти рейсы был чем-то вроде пропуска в рай — теоретически существует, практически достань попробуй. Поэтому на троих курсантов, как правило, выходило максимум два билета. Судьба третьего — это и была задача, над которой курсантская голова думала каждое лето.
Схема была элегантной. Я бы даже сказал — изящной, если бы её не изобрели голодные двадцатилетние люди в морской форме.
Один из нас заранее добывал рабочую спецовку. Серую, бесформенную — такую, в которой по лётному полю ходит половина наземных служб любого советского аэропорта. Безопасность тогда работала просто: человек в спецовке — значит свой. Хочешь быть своим — найди спецовку.
Двое с билетами поднимались по трапу. Длинному, крутому, такому, за которым теряется всякая связь с землёй. На входе стояла девушка, проверяла билеты глазами, а не компьютером. Смотрела на рейс. Пропускала.
Дальше наступал момент инженерной мысли.
Первый заходил в салон, разворачивался и доставал из кармана обычную бельевую прищепку. Советскую. За две копейки. Именно на этой прищепке, как позже выяснилось, держалась вся воздушная логистика целого поколения тихоокеанских курсантов.
Прищепка цеплялась к билету — чтобы лёгкая бумажка не улетела в Японское море. Билет аккуратно скидывался вниз вдоль перил трапа.
Внизу стоял третий. В спецовке. Ловил. Снимал спецовку — а под ней, разумеется, парадная морская форма. Форма у нас была красивая, не поспоришь. Молодой человек в морской форме с билетом в руке — это не подозрительный тип, это мечта любой стюардессы и любой его будущей тёщи. Он спокойно вставал в конец очереди и поднимался по тому же самому трапу.
Девушка наверху видела новое лицо. Но билет — старый, её же, только что проверенный. Рейс совпадал. Всё сходилось. Математика не требовала объяснений.
(Я до сих пор иногда думаю: она знала? И если знала — что она думала про этого курсанта, который явно поднимается с одним и тем же билетом второй раз за пятнадцать минут? Впрочем, возможно, просто привыкла. Владивосток — город специфический.)
Дальше начиналась вторая часть операции — та, в которой инженерная мысль заканчивалась и начиналась человеческая.
Лишний пассажир прятался в хвостовом туалете. Ил-62 — машина большая, туалетов хватало. Первые сорок минут все пристёгнуты, стюардессы заняты, никто не замечает. Потом самолёт выходит на эшелон, и из хвоста начинает доноситься что-то подозрительно живое.
Мы не врали. Выходили, представлялись честно: курсанты, Владивосток, три недели отпуска, десять тысяч человек на три рейса, арифметика безжалостна, готовы отработать.
Отрабатывать было что. Обед на сто восемьдесят человек в Ил-62 — это полевая операция по логистике, сравнимая с операцией «Багратион», только вместо танков — подносы. А нас в училище натаскивали накрывать на пятьсот человек силами одного отделения. Десять рук — это десять рук. Ни в одной армии мира от десяти лишних рук не отказываются.
Ни разу не отказали и здесь.
Куда сажали? На откидное место в хвостовой кухне, между двумя салонами. Место, которое в Аэрофлоте полагалось исключительно тем, кто или работал, или не должен был находиться на борту. Мне, как выясняется, удавалось соответствовать обоим критериям одновременно — редкая удача в авиации.
Стюардессы говорили командиру экипажа, что попросили мальчика помочь. Командир кивал. Мальчик не скучал, кормили его прямо на кухне горячим, обе стороны были довольны.
И вот тут начинаются отдельные случаи. Каждый из которых — маленькая жизнь.
Случай первый.
Летим из Владивостока, и на борту — женская сборная страны по метанию молота. Возвращаются из Южной Кореи. С победой. В законном уже отпуске. С отключённым спортивным режимом и включённым полным жизнелюбием.
Эти женщины выглядели так, что я впервые в жизни ясно понял разницу между понятиями «спортсменка» и «человек, способный одной рукой остановить КАМАЗ на сухом асфальте». Плотные, тяжеловесные, с плечами, которые у обычного мужчины называются «плечевой пояс», а у них просто — руки.
Водку они открыли над Хабаровском. Без штопора. Штопор этим людям был нужен примерно, как бронетранспортёру подножка.
К середине полёта девушки-чемпионки потребовали продолжения банкета. Ближе к концу — потребовали объяснений, почему банкет заканчивается. За час до посадки потребовали мужского внимания, и вот тут старшая бортпроводница посмотрела на нас с выражением, которое не оставляло вариантов.
Успокаивать чемпионку мира по метанию молота — это, я вам скажу, работа, к которой тихоокеанское военно-морское училище нас, строго говоря, не готовило. Руки у неё были сами как молоты. Приходилось уклоняться, как при отработке штыкового боя на плацу, только с улыбкой и более бархатным голосом.
Но оказалось — и я за следующие много лет жизни много раз это проверял, — что тёплое слово и нежный поцелуй останавливают любую силу на земле. Включая ту, которая через два года возьмёт Серебро на чемпионате Европы.
(Одна из них прислала мне потом открытку на Новый год. Из Смоленска. Подписала: «Морячку на память». С тех пор я к метательницам молота отношусь с нежностью и осторожностью одновременно — видимо, навсегда.)
Случай второй.
Летим в Москву. Жара, лето, а над Москвой — гроза такая, что борт не принимают. Уходим в Питер.
Радость двоих моих товарищей была короткой и яркой, как вспышка от прожектора в ночном море. Им как раз в Питер и надо было. Они уже мысленно ступали на перрон Московского вокзала, целовали мам и пересчитывали бабушкины пироги, когда по салону объявили:
«Разрешено покинуть борт только пассажирам без багажа».
Логика простая. Багаж летит в Москву — значит, и пассажир летит в Москву. Всё остальное — сантименты и разговоры в пользу бедных.
Из ста восьмидесяти пяти человек с борта в Пулково сошли двое.
Солдат-дембель с дипломатом. (Как в один дипломат поместилась вся его дембельская жизнь — со значками, альбомом, парадной фуражкой, подарками маме и ещё чем-то важным, — это отдельный философский вопрос, на который я не нашёл ответа за многие годы.)
И студентка со спортивной сумкой. На сумке было написано «Динамо», как говорится: «Без комментариев».
Всё. Остальные сто восемьдесят три человека полетели обратно в Москву. Включая двоих моих товарищей, которые за десять минут до этого уже практически пахли Невой.
На обратном курсе попали в ту же самую грозу. Только теперь, с другой стороны.
Борт трясло так, что кофе из термосов выскакивал вертикально вверх и на доли секунды зависал в воздухе, как будто раздумывал — падать ему или пока воздержаться. Пассажиры вцепились в подлокотники с выражением лиц людей, которые внезапно вспомнили все свои грехи в хронологическом порядке.
Стюардесс начало укачивать первыми.
Это, пожалуй, единственное, чего я в жизни не ожидал увидеть никогда. Стюардесса, которую укачивает в самолёте. Это как капитан, которого тошнит на мостике. Как священник, забывший «Отче наш» на середине службы. Мир в этот момент немного меняется и обратно уже не возвращается.
Я сидел на своём откидном. На кухне между салонами. В руках у меня был свежий номер журнала «Аэрофлот», свёрнутый веером. И я махал им на трёх бледных девочек в форменных пилотках, у которых в глазах был настоящий, непридуманный, земной ужас.
— Обычно это у нас делает бортпроводник, — сказала одна, стараясь улыбнуться. — Но он сейчас сам занят.
Бортпроводник в это время сидел в хвосте и пытался думать о чём угодно, кроме кофе, который всё ещё выскакивал из термосов.
Так я впервые понял одну простую вещь. Люди в форме выглядят непобедимыми ровно до того момента, пока у формы под ногами есть земля.
Мы приземлились. Все выжили. Журнал «Аэрофлот» я потом хранил долго — до тех пор, пока не потерял во время очередного переезда.
Это повторялось три года подряд. Три лета. Прищепка, спецовка, хвостовой туалет, откидное место на кухне, обеды на сто восемьдесят человек, веер из журнала.
После каждого рейса что-то оставалось.
Письма, например. Настоящие, на бумаге, с обратным адресом и иногда с запахом духов, который в курсантском общежитии действовал сильнее любой политинформации. Некоторые переписки тянулись по два года.
Одна закончилась свадьбой. Молодой офицер-подводник, девочка-стюардесса, Северный флот. Как она летала после этого в Мурманск и встречались ли ей на рейсах другие курсанты с прищепками — это уже совсем другой рассказ. И там, уверен, своя прищепка тоже была.
Курсантская смекалка — она никогда не про то, чтобы обхитрить систему. Она всегда про то, чтобы долететь домой.
А это, как потом выясняется, почти одно и то же