Маленький Костя Алексеев стоял посреди гостиной и молчал. Гости ждали, мать смотрела с надеждой... Ну спой, ну прочитай стишок, как Володя, как Нюша. Костя упрямо сжимал губы. Он вообще плохо говорил, до десяти лет не выговаривал «р» и «л», глотал слова.
«Нечем им похвастать», - вздыхала няня. Елизавета Васильевна злилась, а потом тихо баловала именно его, странного и застенчивого.
Через тридцать лет этот мальчик скажет с подмостков: «Не верю!»
Но чтобы понять, откуда в купеческом доме у Красных ворот завелась эта театральная лихорадка, нужно отмотать назад, в Петербург 1840-х годов, к истории одной француженки и одного купца.
Читатель, скорее всего, о Мари Варле никогда не слышал (каково?). Между тем эта дама из Парижа выступала на сцене Михайловского театра в амплуа субретки.
«Актриса второго плана, но хорошей школы», - отзывались о ней современники.
Купеческий сын Василий Абрамович Яковлев увидел её на сцене и потерял голову. Человек он был не робкого десятка: в двадцать три года взял подряд на добычу гранитного монолита для Александровской колонны в каменоломне Пютерлахти и справился, хотя при погрузке всё едва не кончилось катастрофой.
Первого июля 1832 года заготовка прибыла в Петербург, и государь лично похвалил молодого подрядчика.
С женщинами Яковлеву везло меньше, чем с гранитом. Мари родила ему двух дочерей (Мари и Адель, в крещении Мария и Елизавета), но брак зарегистрирован не был. Через несколько лет актриса увлеклась другим мужчиной, который предложил ей руку.
Дочерей Яковлев отдать отказался, он растил их сам, записал на свою фамилию. Позже он женился на дочери табачного фабриканта Александре Михайловне Бостанжогло, а в 1848 году умер; Лизе едва исполнилось семь лет.
Вот тут-то и началось самое скверное. Молодая вдова Яковлева обращалась с падчерицами, по свидетельствам родственников, «как злая мачеха», и не в переносном смысле, а в самом прямом. Девочки росли сиротами при живой матери.
Мари Варле потом много лет жила в Москве неподалёку от подросших дочерей и их детей. Но в семье Алексеевых разговоры о бабушке-француженке были под запретом: внукам запрещалось с ней общаться, имя её дома не произносилось.
Костя свою парижскую бабушку ни разу в жизни не видел, хотя в книге «Моя жизнь в искусстве» написал с гордостью:
«Моя мать была дочерью известной в своё время парижской артистки Варлей...»
Брат Владимир, человек без иллюзий, приписал на полях рукописи, готовившейся к изданию в 1926 году:
«Совсем не "известной" и, скорее всего, не артистки, а кокотки».
Одна приписка на полях, и вся семейная легенда о театральной крови зашаталась, как декорация на сквозняке.
Но читатель ошибётся, если решит, что Елизавета Васильевна выросла забитой и несчастной. В восемнадцать лет она вышла замуж за двадцатитрёхлетнего Сергея Владимировича Алексеева (в купеческих кругах Москвы этот брак считали мезальянсом, ведь невеста была петербургской бесприданницей без ясной родословной).
И с первого дня она начала строить своим детям тот рай, которого сама была лишена.
По семейным воспоминаниям (их любовно собрала историк театра Любовь Гуревич), Елизавета Васильевна блестяще говорила и писала на французском и немецком, хорошо играла на фортепьяно.
Сам Николай Григорьевич Рубинштейн, не раз слышавший её, «выражал сожаление, что она не была его ученицей». Крёстным отцом маленькой Лизы стал знаменитый актёр императорских театров Иван Сосницкий, так что нити к сцене тянулись с колыбели, пускай и окольными тропами.
В доме у Красных ворот для десятерых детей наняли педагогов по музыке, танцам, языкам и фехтованию. Под домашний театр отвели большой зал, где в представлениях нередко участвовали и профессиональные актёры, друзья дома.
Летом семья перебиралась в Любимовку, на берег Клязьмы (имение купили в 1869 году, в тридцати верстах от Москвы, у станции Тарасовка), где выстроили театральный флигель, будущий «Алексеевский кружок».
Именно на именинах матери четырнадцатилетний Костя впервые вышел на сцену, в 1877 году.
Первый блин, как водится, вышел комом, потому что мальчик торопился, махал руками, зрители недоумевали.
Костя не был маминым любимцем. Застенчивый и упрямый, он не желал «любительщины» и отказывался развлекать гостей. Аплодисменты и ласка доставались Володе, старшему, и Нюше, младшей; те были готовы и спеть, и станцевать, но Елизавета Васильевна жалела Кокосю (домашнее прозвище), выхаживала его после рахита, и к девяти-десяти годам мальчик окреп и стал заводилой среди сверстников.
А характер у Елизаветы Васильевны был - мама не горюй (в самом буквальном смысле).
«Да как кричит! Как, бывало, кричали на крепостных...» - рассказывал Станиславский Чехову о «странностях мамани». - «А через час она пойдёт извиняться или баловать... Потом отыщет какую-нибудь бедную и будет с ней носиться дни и ночи напролёт, отдавать ей едва не последнюю рубашку, пока эта бедная не обкрадёт её...»
В том же письме (накануне приезда Чехова и Книппер в Любимовку) он предупредил, что бывают вспышки ярости, но «она великодушнейший и добрейший человек, а к тому же ребёнок с седыми волосами».
Портрет этот написан рукой человека, который свою мать знал и любил без иллюзий.
Чехов запомнил. Летом 1902 года он с женой Книппер и актёром Вишневским прожил в Любимовке полтора месяца, с пятого июля по четырнадцатое августа.
«Давно уже я не проводил так лета», - писал он Станиславскому из Любимовки, разматывая удочку на берегу Клязьмы.
Гулял по аллеям яблоневого сада, наблюдал алексеевский быт. Станиславский сам тогда лечился за границей, во Франценсбаде, и писал Книппер оттуда:
«Антону Павловичу не мешает пожить в Любимовке. У нас много типов». И отдельно указал на «маманю Елизавету Васильевну, старую хозяйку имения», упомянул сестру Нюшу, брата Володю, няню и прислугу - целая галерея характеров для писателя, который умел слышать чужую речь лучше, чем кто-либо в русской литературе.
Через год Чехов закончил «Вишнёвый сад». Читатель, думаю, и сам угадает, чьи черты проглядывают в Раневской: добрая и расточительная, вспыльчивая и тут же кающаяся, с детской непосредственностью и купеческой широтой.
Сам Станиславский проговорился об этом в конце 1930-х, работая с учениками Оперно-драматической студии:
«"Вишнёвый сад" - это название усадьбы Раневской и Гаева, как "Любимовка" - название усадьбы Алексеевых».
Премьера состоялась 17 января 1904 года, в день рождения самого Чехова и к 25-летию его литературной деятельности. Сам драматург, уже угасающий, был в зале.
А через девять месяцев, в октябре того же года, Станиславский ездил к тяжело больной матери. Елизавета Васильевна слегла, дышать становилось всё труднее, но она не жаловалась и не плакала.
Через пять дней после его последнего визита она ушла двенадцатого октября 1904 года. Ей было шестьдесят три.
Станиславский продолжал играть Сатина в «На дне», снимал грим, ехал заниматься последними хлопотами. По воспоминаниям близких, тяжелее всего ему была мысль, что он ничем не мог помочь; тихое мужество матери на исходе потрясло его больше, чем любая из прежних вспышек.
Дочь парижской актрисы (или кокотки, как угодно брату Владимиру), осиротевшая в семь лет, с мачехой вместо матери, она создала десятерым детям такое детство, в котором можно было вырасти реформатором мирового театра.
Тут вступает в силу что-то вроде генетической игры: поведение Станиславского в театре, его внезапные бури и раскаяния до мелочей повторяли материнский характер.
Елизавета Васильевна ни разу не вышла на сцену, но стала персонажем чеховской пьесы, которую ставят по сей день, и даже не узнала об этом.
Чехов ушёл 15 июля 1904 года, она 12 октября. «Вишнёвый сад» пережил их обоих.
А как думаете вы: Раневская - это портрет Елизаветы Васильевны, или Чехов собрал её из десятка разных женщин, а совпадение с матерью Станиславского случайно?