Говорят, что птицы — это проводники душ. Но ворон моего отца был не проводником, а тюремщиком.
Когда мне исполнилось пять, отец привез Вирджи из поездки, о которой никогда не рассказывал. Это была птица неестественных размеров, с перьями, отливающими не синевой, а маслянистой, бензиновой зеленью разложения. Отец запирался с ним в кабинете, и оттуда часами доносилось монотонное бормотание. Иногда мне казалось, что у них один голос на двоих: когда отец молчал, Вирджи выкрикивал его мысли, а когда отец говорил, птица в такт открывала клюв, обнажая неестественно бледный язык.
Отец умер внезапно. Сердце просто отказало, словно кто-то перерезал невидимую нить. В день похорон Вирджи не кричал. Он издавал низкий, вибрирующий гул, от которого в доме треснули зеркала.
Прошло девять дней. Дом пропитался запахом сырости и формалина, хотя тело давно было в земле. Около двух часов ночи я проснулась от звука, который врезается в память навсегда: хруст ломаемых костей.
Я вбежала в гостиную. Свет мигал и трещал. Тяжелая стальная клетка Вирджи стояла не на столе, а в центре комнаты. Железные прутья толщиной в палец были не просто погнуты — они были разгрызены. Повсюду валялись черные перья, испачканные чем-то густым и пахнущим старой могилой. На полу я увидела цепочку следов: с одной стороны — птичьи лапы, с другой — отпечаток босой мужской ноги, волочащейся за собой пятку.
Окно было распахнуто настежь, хотя я помню, что запирала его на засов. Из темноты сада донесся голос отца — сухой, как шелест опавшей листвы:
«Отпусти... он найдет дорогу... он принесет мне плоть...»
Я стояла как парализованная, пока черная тень Вирджи не метнулась из угла. Он не взлетел, а выкатился наружу, издав звук, подозрительно похожий на человеческий смех.
Я попыталась забыться в алкоголе, но спирт казался на вкус как кровь. Едва я сомкнула веки, как реальность развалилась. Я видела отца. Он сидел в тесном, узком гробу, но его руки были неестественно длинными, они уходили куда-то вверх, сквозь толщу земли. Сверху, из мира живых, ему в ладони падали куски чего-то мягкого и влажного.
Отец обернулся ко мне. Его кожа висела лоскутами, а вместо глаз горели два уголька.
— Не плачь о голодных, дочь, — прохрипел он, запихивая в рот нечто, подозрительно похожее на человеческое ухо. — Смерть — это просто смена рациона. Меня ворон кормит. И скоро он накормит и тебя.
Утром, едва забрезжил серый, болезненный рассвет, я была на кладбище. Воздух здесь был густым, как кисель. Над старыми склепами стоял такой гвалт, что из ушей пошла кровь.
Добравшись до могилы отца, я едва не лишилась рассудка. Земля над ним шевелилась. Она была усеяна не только конфетами и подношениями, которые оставляют на помин. Там лежали трофеи.
Свежевырванные глаза, лежащие на обертках от ирисок. Золотые зубы, выломанные из челюстей, которые еще не успели остыть. И пальцы... десятки тонких женских пальцев с кольцами, аккуратно разложенные по периметру холмика, словно лепестки жуткого цветка.
Вирджи сидел на кресте. Его клюв был забит сырой землей и лоскутами плоти. Он смотрел на меня, и я видела, как под его кожей пульсирует что-то живое. Птица медленно выплюнула к моим ногам серебряный кулон, который я видела на соседке вчера вечером.
Я поняла: Вирджи не просто приносит еду. Он выкапывает отца по частям, заменяя его мертвое мясо свежим, принесенным с других могил и из соседних домов. И судя по тому, как ворон посмотрел на мою шею, следующая порция «корма» была уже намечена.
Отец не умер. Он просто собирал себя заново. И ворон был его единственным инструментом.