Ничего не предвещало, называется. Ежегодная детская зарница, ежегодный отрядный этап. Стоим все красивые, в оранжевом, с шевронами, в форме, мы ж к деткам пришли. А детки уже большенькие — подростки, лет примерно с 13 до 17.
Детки очень внимательно слушают. Мы им про азимут втираем, учим его находить. Заодно профилактика: рассказываем, как собираться в лес, как туда одному не ходить и так далее. Хорошее такое мероприятие. Часа четыре стоим, общаемся, все счастливые, довольные. Потом то, ради чего всё обычно затевается — идем на обед, жевать кашку. Гречневую.
И тут ко мне подходит девочка. На вид, ну, лет 15 ей, наверное. Хотя по подросткам поди ещё определи — 15 или не 15. Ну, не важно. Подходит. Худенькая такая, глазища большие-большие, в очочках. И глаза у неё, по-моему, больше этих самых очочков. Подходит, робкая такая, глазки опускает, ручки дрожат, спрашивает: «А вы правда из поискового отряда?» Я говорю: «Ну да, из отряда». А она: «Вы 4 года назад мою маму в лесу спасли». И смотрит глазищами своими огромными так из-под очков: не плачет, но глаза на мокром месте уже.
Какая мама, какие 4 года — меня ещё тогда и в отряде-то не было! Начинаю расспрашивать. Оказывается, они были в деревне у бабушки, пошли за грибами, все вышли, а мама заблудилась. Искали её тогда не то чтобы очень долго: буквально с вечера заявка, к утру уже вывели.
А я стою, на эту девочку смотрю и не знаю, что ей сказать. Потому что вроде как — ну да, мы спасли, но меня тогда и близко в отряде не было. Пытаюсь что-то ей лепетать про общую работу, про то, что я лично никого не спасала. А она молчит, на меня глазищами смотрит, а потом говорит: «А можно я вас обниму? За весь отряд». Обняла, отошла в сторону кашку свою доедать. А я до сих пор не понимаю, каких сил мне стоило уйти за угол и разрыдаться уже там.