Он позвонил в среду, в половину десятого утра.
Я стояла у доски в своём пятом «Б», показывала, как смешивать кадмий с белилами, чтобы получился нужный оттенок. Телефон завибрировал в кармане — я покосилась на экран и успела прочитать имя раньше, чем успела подумать. «Отец».
Я отдала кисточку Соне Павловой — «продолжай, у тебя получается» — и вышла в коридор.
— Алло.
— Галочка. Это папа.
«Папа». Это слово звучало в его устах с какой-то особой уверенностью, как будто он им пользовался регулярно. Как будто между нами никогда не было четырёх лет тишины. И до этого — ещё восемнадцати.
— Слышу, — сказала я.
— Ну как ты? Как жизнь?
— Хорошо.
— Я слышал, ты замуж вышла. Поздравляю, поздравляю. Мужик хороший, Рома, да?
— Роман, — поправила я. — Откуда знаешь?
— Да Нина Степановна рассказала, соседка ваша бывшая. Мы с ней иногда пересекаемся. Она говорит, у него своё дело. Молодцы.
Я смотрела в окно на школьный двор. Тополя только начинали выбрасывать листья.
— Слушай, Галь, — голос его стал немного другим, чуть мягче. — Вы с Романом не против были бы встретиться? Я в ваш город как раз на следующей неделе.
— Зачем?
Пауза.
— Ну как зачем. Семья всё-таки. Поговорить. Давно не виделись.
Давно.
— Хорошо, — сказала я. — Приезжай.
***
Мама умерла пять лет назад. Инсульт, быстро. Отец был на похоронах — единственный раз за последние годы, когда я его видела живьём. Стоял немного в стороне, смотрел в сторону. Потом пожал мне руку и сказал: «Держись, Галь». И уехал.
До этого он приходил дважды.
Первый раз — когда мне было четырнадцать. Позвонил в дверь, принёс торт «Птичье молоко» в коробке и новые кроссовки — не мой размер, на два числа больше. Сидел за столом, пил чай, рассказывал что-то про свою работу. Мама молчала. Я тоже молчала. Кроссовки я положила на антресоль, так они там и остались.
Второй раз — когда мне было двадцать три. Позвонил без предупреждения, сказал, что «проездом». Выглядел усталым. Спросил, учусь ли я, работаю ли. Сказал: «Ты у меня молодец». Я в тот момент поняла, что злюсь. Не на него конкретно — на это «у меня». Как будто он имел к этому какое-то отношение.
Потом снова тишина. Годы.
***
Он приехал в субботу. Полный, погрустневший, в куртке не по сезону. Роман открыл ему дверь, пожал руку. Я была на кухне — чай, тарелка с печеньем, всё как полагается.
Отец огляделся.
— Хорошо живёте, — сказал он. — Квартира просторная.
— Купили вместе, — сказал Роман.
— Молодцы. — Он сел. — Молодцы.
Разговор начался издалека. Про погоду, про «как вообще в вашем районе», про то, что «цены нынче, конечно, ого». Я слушала и ждала.
Потом он начал про мать своей нынешней жены — серьёзно заболела, операция нужна, очередь на квоту долгая, платно — вопрос денег. Говорил обстоятельно, с деталями. Семьдесят два года, поджелудочная, нехорошая история.
— Мы сами никак не потянем, — наконец сказал он. — Вы, слышал, на ногах крепко стоите. Я хотел попросить — взаймы, понятное дело, не насовсем. Триста тысяч, если можно. Я отдам, мне в конце года должны кое-что вернуть.
В комнате стало тихо.
Роман посмотрел на меня. Я смотрела на отца.
— Папа, — сказала я. И почувствовала, что это слово даётся мне с трудом — не потому что злюсь, а потому что оно почти незнакомое, как слово на иностранном языке, которое знаешь по словарю.
— Ты моя дочь, — сказал он, и в его голосе появилась какая-то уверенность. — Кровь не водица. Семья должна держаться вместе в трудную минуту.
Я медленно кивнула.
— Знаешь, — сказала я тихо. — Я это себе говорила. Очень часто. Лет в девять — когда ждала тебя на Новый год и ты не приехал. В двенадцать — когда мама работала на двух работах, и я по ночам слышала, как она плачет на кухне, думая, что я сплю. В семнадцать — когда получила аттестат, и мне некому было это показать, кроме мамы.
Он смотрел на меня, не перебивая.
— Я говорила себе: «Он же папа. Кровь не водица». Пыталась объяснить, придумать причину. Что ты занят, что обстоятельства, что сложно. — Я подняла глаза. — Это не помогает, если что.
Долгая тишина.
— Галь, я понимаю, что был не лучшим отцом.
— Нет, — согласилась я. — Не был.
— Но у тебя всё хорошо. Ты справилась.
— Справилась, — сказала я. — Без тебя.
Роман молчал — он редко вмешивается в такие разговоры, это его способ поддерживать. Просто быть рядом.
— Пап. — Я положила руку на живот — машинально, привычным уже жестом. Пять месяцев, уже заметно. — Мы деньги не дадим. Не потому что нет. Потому что — нет.
Отец посмотрел на мой живот. Что-то в его лице сдвинулось.
— Ты...
— Да.
— Поздравляю, — сказал он. Тихо, уже без той уверенности.
— Спасибо.
Он ещё посидел минут десять. Говорил что-то про то, что понимает, про то, что не в обиде, про то, что хотел бы всё же поддерживать контакт. Я кивала. Роман проводил его до лифта.
Вернулся, закрыл дверь, прислонился к ней спиной.
— Как ты?
— Нормально, — сказала я. И удивилась, что это правда.
***
Потом мы сидели у окна. Роман заварил нормальный чай — не тот, что был приготовлен для гостя. Мы молчали. На улице кончался апрель, тополя качались.
— Я думала, будет больнее, — сказала я.
— А?
— Ну. Я думала, что когда он уйдёт, я расплачусь. Или злиться буду.
— И?
Я подумала.
— Ничего. Просто жалко его немного. Он сам себя обокрал, понимаешь? Он не знает, как я была в седьмом классе. Не знает, как мы с мамой ездили на море автобусом — денег не было на поезд. Не знает, как я читала ей вслух, когда у неё болели глаза. Это всё было. Без него. И это всё моё.
Роман взял меня за руку.
— И у ребёнка тоже будет, — сказал он.
— Будет, — согласилась я.
Живот слегка толкнулся — первый раз за сегодня. Я даже засмеялась от неожиданности.
— Слышал?
— Слышал.
Апрель за окном. Тополя. Жизнь, которую я построила сама — из того, что было. Из маминых ночных смен и школьных автобусов, из бабушкиных звонков по воскресеньям и первой собственной зарплаты. Из Романа, который однажды сказал «у тебя всё получится» — и не потому что так надо было сказать.
Отец больше не позвонил.
Может, позвонит ещё — когда снова понадобится. А может, нет.
Мне это уже не важно.
#семья #отец #дочь #развод #брошенныйребенок #жизненнаяистория