Тот, кто падал до самого дна,
Где отчаянья каменный жёлоб,
Знает цену, когда тишина
Оборачивается против шёпота.
Он изведал всю тяжесть потерь,
Ту, что давит свинцом на запястья,
И, разбившись о «после» теперь,
Он боится не боли - счастья.
Потому что в парении вверх
Ему чудится новый обрыв.
Где-то там, в невесомости сфер,
Ждёт его нераскрывшийся взрыв.
И его тишина - не покой,
А затишье пред страшным броском.
Стал ли лёгким, кто был лишь «собой»,
Над своим же сгоревшим песком?
Есть ли счастье без мысли: «Сейчас
Поплачусь за этот полёт»?
Если не был распят хоть раз,
Кто о воскресенье вздохнёт?
Но когда ты воскрес, как никто,
В этой лёгкости - вывих крыла.
Ты не веришь, что это не то,
Что бездонная глубь была.
Да, он может смеяться, лететь,
Но в зрачке - неотвязная тень:
Чтобы счастье, как выдох, иметь,
Нужно падать, наверное, каждый день.
И ответа здесь нет, как нет дна,
Лишь вопрос: что страшнее для нас -
Невесомость, что так же темна.