В 1957 году под Повенцом десятилетний Лёша Григорович помогал отцу разбирать на доски старый барак. Отец молча выдёргивал гвозди, складывал почерневшие плахи в кузов. О том, что этот барак он сам когда-то строил, и сам в нём спал на нарах, Лёша узнает только через тридцать лет.
Доски нужны были для забора и для коровьего сарая (корову звали Зорька, и она мёрзла зимой). Из чего состоял этот барак, мальчик не задумывался, ну дерево и дерево, а отец, Михаил Григорович, вбивал гвозди в новый забор и не произносил ни слова. В семье Григоровичей о прошлом не говорили.
В Ленинграде 1932 года, в редакции «Красной газеты», работал журналист и переводчик Сергей Константинович Шварсалон. Его пасынку, студенту-воздухоплавателю Мише Григоровичу, шёл двадцатый год. Жизнь казалась счастливой, пока Шварсалон не пропустил в печать аналитическую заметку, мол, Германия вот-вот нарушит Версальский договор и нападёт на СССР.
Заметка оказалась пророческой (через девять лет именно так и случится), но в 1932-м это называлось иначе. Шварсалон получил десять лет лагерей.
Автор заметки, по выражению современников, «куда-то пропал».
Следователь, допрашивавший двадцатилетнего Мишу, произнёс фразу, которую семья Григоровичей запомнила навсегда.
«Ну, куда вам с голубыми кровями, всё равно ведь достанут», сказал он и, покачав головой, оформил три года по статье 58.10. Свидетелем по делу выступил однокурсник, написавший донос. Так пасынка отправили вслед за отчимом на строительство Беломорско-Балтийского канала.
Читатель, возможно, помнит этот канал по пачке папирос. Кто-то слышал, что его строили зэки, но мало кто представляет масштаб: 227 километров за двадцать месяцев, больше ста тысяч заключённых одновременно (а всего через стройку прошли около двухсот тысяч), девятнадцать шлюзов и семьдесят тысяч деревянных тачек (технику за валюту закупать не разрешили, берегли дефицитные средства). Официально стройка унесла двенадцать тысяч триста жизней. Неофициальные оценки доходят до двухсот тысяч, но точной цифры мы не узнаем никогда, потому что считать было некому, а тем, кто мог бы, через четыре года самих забрали навсегда.
Инженеров для канала собрали по тюрьмам. По свидетельству Константина Гнетнева, автора книги «Беломорканал: времена и судьбы», специалистов из камер с заключенными неожиданно перевели на Лубянку и дали работу по профессии.
Среди них оказался военный инженер из Киева, осуждённый по делу «Весна». По ряду версий, при рождении его звали Андрей Яковлевич Жук, но после досрочного освобождения в 1932-м он стал Сергеем Яковлевичем (имя сменил сам, и причину этой замены никто объяснить не смог). Жук стал заместителем главного инженера Беломорстроя и фактически руководил проектированием гидротехнических сооружений канала. Справился блестяще.
Начальник работ Нафталий Френкель, сам бывший заключённый, однажды обвёл рукой котлован и высказался, что руководство, мол, сделало для инженерно-технического персонала самое большое, на что могло пойти, освободило его от забот по рабочей силе.
А «рабочая сила» долбила скалу кирками за полкило хлеба в день и спала в бараках, наполовину вкопанных в землю.
В июле 1933 года Сталин, Ворошилов и Киров прокатились на катере по новой водной трассе (четвёртым был Ягода, но его потом аккуратно замажут на известной картине Налбандяна).
Второго августа канал объявили завершённым. Двенадцать тысяч четыреста восемьдесят четыре человека получили свободу, ещё пятидесяти девяти тысячам сократили сроки. Шестерых «главных надсмотрщиков» наградили орденами Ленина: Ягоду, Бермана, Когана, Фирина, Рапопорта и Френкеля. Орден получил и Жук.
Солженицын позже записал за каждым из шестерых тысяч по тридцать жизней.
Со временем система стала пожирать своих создателей. Фирин не дожил до 1938-го, Коган до 1940-го, Берман до 1940-го, Ягода до 1939-го. Из шестерых орденоносцев свой век дожили только двое: Рапопорт (в 1962-м, на должности замдиректора Гидропроекта) и Френкель (около 1960-го, в московской квартире, почти ослепший).
Жук поднялся выше всех. После Беломорканала он строил канал имени Москвы, Волго-Донской канал, возглавил Гидропроект, стал генерал-майором, академиком АН СССР в 1953 году и Героем Социалистического Труда в 1952-м.
Когда в марте 1957-го его не стало, урну поместили в Кремлёвскую стену (рядом с маршалами и космонавтами). Институту присвоили его имя. Солженицын же от комментариев о Жуке отказался, заявив, что «тема для автора закрыта».
А Михаил Григорович, двадцатилетний студент с «голубыми кровями», на канале прижился.
Ещё заключённым, в 1935 году, он составил для ББК первую лоцию (по существу навигационную карту, где проходить безопасно, а где ждут мели). Его освободили в 1937-м, он остался работать на Беломоре.
Потом арестовали снова и отправили в Воркуту. После второго освобождения он опять вернулся на канал. К нему, бывшему заключенному, приходили за советом капитаны военных и торговых кораблей.
На канале Григорович встретил женщину. Они вырастили сына Алексея и двух дочерей. Канал строили и отец Алексея, и дед по материнской линии (об этом Алексей узнал уже взрослым). Вот она, судьба-то, какова: история семьи, связанная с одной и той же стройкой, и ни одно поколение не заговорило об этом за ужином.
О семьях других строителей известно ещё меньше. Полина, правнучка «каналоармейца» Георгия Мозгового (арестован в 1930-м по статье 58-10), вспоминала единственную семейную фотографию. На обороте снимка, где женщина с четырьмя детьми, чернилами выведено: «Милому другу сердца на память от вашей пятилетки».
Мозговой после освобождения в 1938-м хотел остаться при канале, боясь за детей (они уже тогда ходили с клеймом «детей врага народа»). Прабабушка Полины собрала всех четверых и поехала к мужу. Мозговой до конца жизни повторял, что на канале царил «рабский труд» и что «советское правительство перед нами в огромном неоплатном долгу». Дети слышали эти слова, но повторять их вслух не решались.
Так как же жили дети строителей Беломорканала?
Алексей Григорович, сын инженера, чей труд спасал капитанам жизни, потёр переносицу и ответил так:
«Канал исковеркал ему всю жизнь, но отец не мог жить без Беломора, канал — это и была его жизнь, сказать, что он его любил, это ничего не сказать.»
В семье о заключении не говорили. Лёша не знал, что разбирает барак, в котором спал его отец. Дети Мозгового молчали о «рабском труде», хотя слышали это от отца за столом. Наследники Жука могли гордиться институтом, носящим дедово имя, но предпочитали не вспоминать, какой ценой был построен первый канал в его послужном списке.
Они жили в тишине. Отцы молчали о лагерях, дети молчали о молчании отцов, а внуки узнавали правду из книг (да и то не сразу, потому что книгу тридцати шести писателей о Беломорканале изъяли и уничтожили в 1937-м — заодно с половиной её авторов).
Отчим Григоровича, журналист Шварсалон, до этой тишины не дожил. В 1941-м его забрали навсегда.
А доски из лагерного барака послужили исправно. Забор простоял десятилетия, корова Зорька перезимовала в утеплённом сарае. Дерево, из которого заключенные строили себе тюрьму, стало оградой мирного двора в Повенце.
А как думаете вы, дети строителей молчали, потому что стыдились отцов, или потому что боялись за них?