Андрей знал о своей проблеме задолго до того, как впервые увидел Наташу. Бесплодие не тот диагноз, с которым легко жить, но и не тот секрет, который можно открыть после свадьбы. Поэтому он выложил всё начистоту, когда отношения стали серьезными и они сидели в кофейне и пили горький эспрессо.
Наташа тогда удивилась его честности. Потом задумалась, крутя в руках салфетку и сказала, что дети не главное. Главное, чтобы рядом был человек, которому можно доверять.
Андрей поверил ей, или сделал вид, что поверил, но внутри у него навсегда осталась, как заноза мысль о том, что когда-нибудь она пожалеет, что связалась с ним, бесплодным.
Однако годы шли, они поженились, купили двухкомнатную квартиру, ездили в отпуска, строили карьеры. Андрей поднялся до руководителя отдела в строительной компании, Наталья работала экономистом в банке. И всё было вроде бы хорошо, пока однажды вечером, после очередного дня рождения у подруги, где карапуз в памперсе ползал по ковру и орал дурным голосом, Наташа не сказала тихо: «Андрей, я хочу ребенка. Давай усыновим».
Мужчина тогда не спорил, потому что сам давно уже жил с этой мыслью и боялся её озвучить. И вот они уже собирают документы, проходят комиссии, курсы приёмных родителей, бесконечные собеседования с опекой, где их проверяют на вшивость, на достаток, на психическую устойчивость. Андрей держался молодцом, заполнял анкеты своим аккуратным почерком, предоставлял справки о доходах. А Наташа страдала от неизвестности.
Наконец, свершилось! Им позвонили и сказали, что есть двойняшки, брат и сестра, два года. Их биологическая мать лишена прав, отец неизвестен. Малыши здоровы, только немного запущены.
Наташа взвыла от восторга, а Андрей сдержанно улыбнулся, когда они впервые увидели Диму и Соню в детском доме. Дети были худенькие, большеглазые, с перепуганными личиками.
Дома началась другая жизнь. Двойняшки быстро привыкли к новой маме. Она ушла в декрет на полтора года, а потом и вовсе уволилась. Они с Андреем решили, что дети не пойдут в садик. Уж очень не хотелось отдавать их в казённые стены, где воспитателям плевать на каждого конкретного ребёнка. Их малыши будут заниматься с мамой, развиваться, гулять, учиться.
Андрей приходил с работы после восьми, иногда после девяти, уставший. Он валился на диван, а Дима с Соней забирались на него, теребя за волосы, и он смеялся. Наталья смотрела на эту картину и думала, что у неё самая лучшая семья на свете.
А потом детям исполнилось три года.
Андрей словно ждал этого рубежа, как спринтер ждёт стартового пистолета. Он купил огромный ежедневник, расчертил его по минутам, и однажды вечером, когда Наташа кормила детей творожной запеканкой, объявил:
— С завтрашнего дня вводим режим.
— У нас и так режим, — удивилась женщина, вытирая Соне рот салфеткой. — Они встают в восемь, завтракают, гуляют, спят в тихий час...
— Это не режим, — отрезал Андрей таким тоном, каким он разговаривал с подчинёнными, которые принесли не тот отчёт. — Это безобразие. С завтрашнего дня подъём в шесть тридцать. Я ухожу на работу в семь, значит, в шесть тридцать бужу детей, и ты уже должна быть готова.
— В шесть тридцать? — возмутилась Наталья. — Андрей, им три года! Зачем будить их в такую рань, если ты всё равно уходишь?
— Дисциплина, — коротко ответил он. — Дети должны понимать, что день начинается не тогда, когда им захочется, а когда нужно. Я всё расписал.
Он показал ей ежедневник, и у Натальи глаза полезли на лоб. Там было всё: с 6:30 до 6:45 — утренняя гимнастика, с 6:45 до 7:00 — умывание и чистка зубов, с 7:00 до 7:30 — завтрак, с 7:30 до 8:00 — развивающий блок (английские слова, счёт, чтение), с 8:00 до 9:00 — свободная игра, но с обязательным условием — никаких мультиков, только конструктор или рисование, с 9:00 до 12:00 — прогулка и развивашки на улице (повторение цветов, форм, счёт птиц), с 12:00 до 12:30 — обед, с 12:30 до 14:30 — тихий час, но не просто сон, а обязательное прослушивание аудиосказок на английском, с 14:30 до 15:00 — полдник, с 15:00 до 17:00 — развивающие занятия дома (письмо, математика, логика), с 17:00 до 18:30 — спортивная секция (плавание три раза в неделю, единоборства два раза, танцы для Сони отдельно), с 18:30 до 19:00 — ужин, с 19:00 до 20:00 — повторение пройденного за день, с 20:00 до 20:30 — водные процедуры, с 20:30 — отбой.
Наталья прочитала этот список не могла выговорить не слова, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Андрей, они маленькие, — тихо сказала она. — У них не выдержит психика.
— Выдержит, — отрезал он. — У них плохая наследственность, Наташа. Ты знаешь, кто их биологические родители? Мать алкоголичка, отец вообще не пойми кто. Если мы сейчас не вложим в них дисциплину, не сделаем из них людей, они пойдут по той же дорожке. Генетика страшная сила.
— Но они же теперь наши! — почти выкрикнула Наташа, но тут же прикусила язык, потому что Дима с Соней сидели за столом и смотрели на неё своими большими глазами.
— Тем более, — Андрей понизил голос. — У них нет хороших генов. Всё, что у них будет в жизни, мы должны вложить сами. Каждую минуту, каждый час.
Наташа хотела возразить, но посмотрела на мужа. Его челюсть была сжата, кулаки лежали на столе. Женщина поняла, что спорить бесполезно. Она решила, что попробует, но если дети начнут уставать, она скажет мужу, и он одумается.
Андрей не одумался.
Первые две недели были самыми тяжелыми. Двойняшки, привыкшие просыпаться в восемь, рыдали в шесть тридцать, когда Андрей, уже одетый и пахнущий кофе и одеколоном, входил в их комнату и громко хлопал в ладоши, приговаривая: «Подъём, бойцы! Солнце высоко, а вы всё спите!» Дима, сонный, начинал капризничать, Соня вообще забивалась в угол кровати и накрывалась одеялом с головой. Андрей безжалостно стаскивал с них одеяла, поднимал на ноги и в прямом смысле вталкивал в ванную, где уже стояла Наталья с зубными щётками. Утренняя гимнастика превращалась в истерику: дети не хотели делать наклоны и приседания, они падали на пол и отказывались вставать. Но Андрей не сдавался. Он велел жене записывать всё на телефон и вечером требовал от нее отчёт.
— Ты не доделала с ними третье упражнение, — говорил он, просматривая видео. — На гимнастику было выделено пятнадцать минут, а ты закончила через двенадцать. Почему?
— Потому что они плакали! — взрывалась Наташа, уставшая за день так, что ноги гудели. — Андрей, они не роботы. Им тяжело.
— Им тяжело будет всю жизнь, — парировал он. — Пусть привыкают с детства. И пожалуйста, с завтрашнего дня снимай абсолютно все. Мне нужен контроль.
— Что значит «снимай все»?
— Каждое занятие, — терпеливо объяснил Андрей, как будто разговаривал с ребёнком. — Гимнастика, английский, чтение, математика, спорт. Всё, что входит в расписание. Я должен видеть, что они действительно занимаются, а не сидят без дела.
— Ты мне не веришь? — Наташа злилась.
— Верю, — сказал Андрей, но его глаза говорили обратное. — Но контроль не помешает. Ты слишком мягкая, Наташа. Ты их жалеешь, а их жалеть нельзя. Из жалости вырастают безвольные люди.
И Наташа, скрепя сердце, начала снимать все. Каждое утро она устанавливала телефон на штатив, записывала, как Дима и Соня через силу делают зарядку, как Соня капризничает во время английского, а Дима пытается сползти со стула под стол. Она монтировала ролики (Андрей требовал, чтобы всё было красиво, с подписями и таймкодами) и отправляла ему на работу. Он смотрел их в обеденный перерыв и писал комментарии: «Соня плохо выговаривает “th”, повторите с ней ещё раз», «Дима неправильно держит ручку, исправьте», «На математике они отвлеклись на три минуты, почему ты не вернула их внимание?»
Двойняшкам исполнилось четыре, потом пять. Режим не только не смягчился, он стал жёстче. Андрей добавил шахматы по вечерам, обязательное заучивание стихов наизусть, а по выходным походы в музеи и на выставки. Причём не для того, чтобы весело провести время, а чтобы потом написать сочинение или пересказ. Пятилетние дети писали отчёты о посещении палеонтологического музея, разбирали скелеты динозавров по косточкам и должны были запомнить, какой период когда начался. Если Соня путала юрский с меловым, Андрей вдалбливал знания, сидя с ней за столом до одиннадцати ночи, пока она не начинала всхлипывать.
— Папа, я хочу спать, — ныла она, размазывая слёзы по щеке.
— Сначала выучишь, потом спать, — Андрей сидел рядом, сложив руки на груди, и смотрел на неё немигающим взглядом.
— Отпусти её, — просила Наташа, стоя в дверях. — Ей пять лет, Андрей. Пять! В этом возрасте дети в куклы играют, а не геологические периоды учат.
— А её биологическая мать алкашка, — парировал Андрей, и в его голосе звучала такая уверенность, что Наталья теряла дар речи. — У меня нет права на ошибку. Я должен вырастить их достойными людьми, а не опустившимся быдлом.
— Они наши дети! — кричала Наталья. — Наши, понимаешь? Не биологические, но наши! И у них нет никакой плохой наследственности, потому что они растут в нашей семье, с нами!
— Наташа, — Андрей медленно повернулся к ней, и в его глазах горел холодный огонь фанатика, — не спорь со мной. Я знаю, что делаю. У меня есть опыт управления людьми, у меня есть стратегия. Ты просто мать, ты на эмоциях, а я вижу будущее.
— Какое будущее? — закричала она в голос. — Ты сделал из них зомби! Они боятся сделать лишний шаг без твоего разрешения! Они даже в туалет ходят по таймеру!
— Это дисциплина, — спокойно ответил он.
Обычный день в их доме выглядел как военная операция. Андрей вставал в шесть, брился, пил кофе, и в шесть тридцать заходил в детскую. Дети уже знали, что если они не откроют глаза ровно в эту минуту, последует наказание — писать палочки и крючки лишние полчаса. Дима и Соня научились вскакивать мгновенно, по команде «Подъём!», хотя Наташа видела, какие у них сонные лица. Они шли на зарядку, где Андрей, уже в костюме и галстуке, показывал упражнения, а потом, поцеловав жену в щеку и детей в макушки, уезжал на работу. И начиналась работа Наташи.
Она пыталась смягчать режим, когда мужа не было рядом. Давала детям лишние пятнадцать минут на свободную игру, отключала английские аудиосказки на тихом часу и включала обычные, русские, разрешала посмотреть мультик после обеда, если они хорошо позанимались. Но Андрей требовал видеоотчёты, и если он замечал отклонения — например, что дети рисуют не заданную тему «Моя семья», а каких-то монстриков, или что Наталья читает им не энциклопедию о космосе, а сказку про Колобка, — вечером гремел скандал.
— Ты нарушаешь учебный план, — говорил он, постукивая пальцем по ежедневнику. — Я составил его на год вперёд. Сегодня они должны были выучить созвездия, а не слушать про Колобка. Колобок для малышей, а им пять лет, они уже должны знать, что такое Большая Медведица.
— Им пять лет, Андрей! — Наташа уже не кричала, она устала кричать. — Они сами ещё малыши! Им нужны сказки, игры, беготня, глупости! Они не могут каждый день учить созвездия и английские времена!
— Могут, — отрезал он. — И будут. Ты их разбаловала, Наташа. Ты хочешь вырастить из них ленивых иждивенцев?
— Я хочу вырастить из них счастливых детей! — заорала она так, что на кухню прибежали Дима с Соней — оба в пижамах, с перепуганными глазами.
— Мамочка, не ругайся, пожалуйста, — прошептала Соня, вцепившись в халат Натальи. — Мы будем учить созвездия, правда, будем.
Андрей посмотрел на дочь, и на его лице мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.
— Видишь, — сказал он Наталье. — Дети уже понимают, что учёба это важно. А ты им мешаешь.
Наталья прижала Соню к себе, обняла Диму, который молча стоял рядом и грыз ноготь — привычка, которую Андрей пытался искоренить уже полгода, мазал ему пальцы перцем, но ничего не помогало. Дима грыз всё равно, особенно когда нервничал. А нервничал он постоянно. Соня тоже нервничала: у неё появился тик. Она начала моргать слишком часто, дёргать плечом, особенно когда отец подходил проверять домашнее задание. Детский невролог, к которому Наталья тайком сводила детей, сказал, что у обоих признаки хронического стресса, что им нужен отдых, свободное время, игра без правил и ограничений, а не круглосуточная дрессировка. Наташа спрятала заключение врача в тумбочку и не показывала мужу, потому что знала: Андрей скажет, что врачи ничего не понимают, что у них там своя корпоративная этика, а он, Андрей, растит чемпионов и гениев.
Последней каплей стал вечер пятницы. По расписанию у двойняшек был час свободного времени — единственный час в неделю, когда они могли делать то, что хотят. Дима хотел собирать лего, Соня рисовать фломастерами на большом листе ватмана. Наталья с облегчением выдохнула, достала игрушки, поставила чайник, чтобы выпить чаю в тишине, и тут в дверь влетел Андрей, на час раньше обычного, с каким-то бланком в руках.
— Ты дома? — Наташа растерялась. — А почему рано?
— Собрание отменили, — бросил он, скидывая туфли. — Где дети?
— В комнате, у них свободный час...
Андрей прошел в комнату и застыл на пороге. Дима сидел на ковре, окружённый деталями лего, и строил что-то разноцветное и бесформенное. Соня лежала на животе и раскрашивала фломастерами огромную кляксу, которая, судя по всему, должна была изображать что-то красивое.
— Чем вы занимаетесь? — спросил Андрей недовольным голосом.
— Играем, папа, — робко сказал Дима.
— А что ты строишь?
— Не знаю, — честно признался мальчик. — Просто домик.
— Просто домик? — Андрей подошёл ближе, взял в руки несколько деталей. — Ты за час должен был собрать модель по инструкции. У тебя есть книга со схемами. Почему ты не пользуешься ей?
— Я хотел сам придумать, — прошептал Дима.
— Сам придумать? — голос Андрея поднялся на октаву. — Чтобы придумывать, нужно сначала изучить основы. А ты основы не знаешь. Ты не умеешь читать схемы. Ты просто кидаешь детали в кучу и называешь это домиком. Это не развитие, это деградация.
— Андрей, прекрати! — вмешалась Наташа. — Он ребёнок! Он имеет право просто играть!
— Имеет право, — неожиданно согласился Андрей. — Но игра должна быть осмысленной. Соня, ты что рисуешь?
— Я… — Соня втянула голову в плечи, её глаз задергался сильнее. — Я рисую полянку.
— Где перспектива? Где композиция? Ты рисуешь просто кляксы. Ты уже три месяца ходишь на художественную гимнастику, у тебя должна быть поставлена рука. А это, — он ткнул пальцем в ватман, — это уровень ясельной группы.
— Отстань от них! — закричала Наташа, вставая между мужем и детьми. — Ты не имеешь права так с ними разговаривать! Они пять лет прожили в этом ужасе по твоему режиму, они не видели нормального детства, они не знают, что такое просто валяться на диване или смотреть дурацкий мультик! А ты приходишь и критикуешь их рисунки?!
— Я их отец, — Андрей побледнел, но голос не повысил. — И я имею право требовать от них результатов. Что ты делаешь, Наташа? Ты растишь из них бездарей. Они отстают от сверстников на два года.
— От каких сверстников?! — она уже рыдала в голос. — Они не ходят в садик, у них нет друзей, они вообще ни с кем не общаются, кроме нас! Какие сверстники?!
— У них есть занятия в группах по развивашкам и спорту, — отрезал Андрей. — Там они видят других детей. И знаешь что? Наши Соня и Дима худшие в группе. Я говорил с тренером по плаванию. Соня боится воды, Дима не умеет нырять. Все остальные дети умеют, а наши нет. Потому что ты их жалеешь, ты не заставляешь их работать.
— Они боятся воды, потому что ты выкинул их в бассейн в три года, когда они кричали от ужаса! — заорала Наташа. — Посмотри на них! Они плачут каждый день! Они заикаться начали от страха, у Сони нервный тик, Дима грызёт ногти до крови! Ты хочешь их убить?
— Не драматизируй, — Андрей скрестил руки на груди. — Дети должны испытывать стресс. Без стресса нет развития.
— Ты псих, — выдохнула Наталья, и в этом выдохе было столько накопившейся за два года ненависти, что даже Андрей опешил. — Ты больной человек, Андрей. Ты не можешь иметь собственных детей, и теперь ты вымещаешь свои комплексы на приёмных. Ты хочешь доказать себе и всему миру, что ты лучший отец, что ты сможешь из них вылепить что-то великое, но ты просто калечишь им психику. Я не позволю этому продолжаться.
Андрей молчал несколько секунд, и в тишине были слышны только всхлипы детей и тяжёлое дыхание Натальи. Потом он медленно развернулся и вышел из комнаты.
Наташа упала на колени, обняла своих перепуганных, несчастных детей, чувствуя, как Дима дрожит всем телом, а Соня цепляется за неё мёртвой хваткой. Она сидела так минут пять, а потом поднялась, вытерла лицо рукавом и сказала твёрдым голосом:
— Мы уходим.
— Куда, мамочка? — прошептал Дима, поднимая на неё большие глаза.
— К бабушке, навсегда.
Она быстро сложила в большую сумку самое необходимое — сменную одежду, любимые игрушки, которые Андрей называл «бесполезным хламом», — и вывела детей из квартиры, даже не оглянувшись. В лифте Соня спросила, боязливо косясь на дверь, которая вот-вот могла открыться:
— А папа нас найдёт?
— Папа теперь не будет с нами жить, — ответила Наташа, нажимая кнопку первого этажа. — Он больше не будет вас мучить.
Она не знала, что будет дальше. Развод, опека, суды, бесконечные разбирательства...
Она знала одно: если она оставит детей с этим человеком, он сломает их окончательно. И она не имела права этого допустить.
На улице было темно и холодно, но ноябрьский ветер, бьющий в лицо, казался ей самым ласковым ветром в мире, потому что он нёс свободу. Дети шли рядом, держась за её руки, и нарушая распорядок папы.