Фрунзенская овощебаза. Для непосвящённых — просто складское пятно в конце улицы Софийской в г. Ленинграде. Для нескольких поколений курсантов Ленинградского училища железнодорожных войск и военных сообщений — место боевой славы, гастрономической философии и тяжелого нравственного выбора между чувством долга и чувством голода.
Нас туда отправляли учебными группами. Не в караул — в овощехранилища. Ирония судьбы: будущие офицеры, те, кому предстояло управлять воинскими перевозками стратегического значения, занимались перевалкой лука репчатого. Тонны лука. Вагоны лука. Лук лез из всех щелей, лук плакал вместе с нами, когда мы таскали сетки из промёрзших вагонов в ещё более промёрзшие бетонные склады. Холод стоял такой, что сопли превращались в сосульки, а лук, кажется, становился только злее.
Но было у этого ада одно райское местечко.
Рядом, стенка в стенку, располагался склад коньячного завода «Арарат». Оттуда тянуло таким, что носы курсантов начинали жить собственной жизнью. Запах — терпкий, сладкий, дубовый — просачивался сквозь щели в воротах, как диверсант через границу. Мы втягивали этот воздух полной грудью, закрывая глаза и делая вид, что мы не в Ленинграде восьмидесятых, а где-нибудь в долине реки Раздан.
Рабочие овощебазы, народ битый и циничный, на лук смотрели как на личного врага. Им платили зарплату? Кто ж помнит. Но вот бартер они уважали. И когда наши курсанты заступали на разгрузку, местные труженики тыла откровенно говорили: «Луком сыт не будешь, ребята. Несите фрукты. Или арбузы. Или что-нибудь... ну вы поняли».
А что могли нести курсанты? Пайку хлеба и кипяток из титана.
И тогда на сцену вышел Он. Прапорщик Шашкин.
Шашкин учился на нашем курсе, но был старше. Не просто старше — старше по жизни, по званию и, как выяснилось, по наглости. Прапорщик в курсантской среде — это биологический вид, требующий отдельного изучения. Они уже нюхали порох, они знали, где достать дефицит, и главное — они уже отслужили, но зачем-то вернулись в училище. Вероятно, за тоской.
Когда рабочие в очередной раз послали наш лук подальше в пешую аргументацию, Шашкин крякнул, поправил погоны и сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь:
— Щас.
Он ушёл в цех по фруктам. Один. С голыми руками и чайником в качестве делегатского знака. Сзади него — группа курсантов с другими чайниками, как группа прикрытия, но без оружия и с очень глупыми лицами.
Шашкин отсутствовал минут двадцать. Мы уже начали подозревать, что его либо приняли за шпиона, либо он просто греет руки в тёплом цеху. Но он вернулся. Вернулся, как Колумб из Америки, — с сокровищами.
В каждой руке по авоське. В авоськах — персики.
Правда, была одна деталь, которую прапорщик, видимо, не разглядел в полумраке склада. Персики были зелёными. Не желтыми, не розовыми, не даже золотистыми. Они были зелеными, как китель лейтенанта-двухгодичника в первый день дембельской аккредитации. Твердыми, как гайки с железной дороги. И, судя по всему, собранными с куста, который вообще не понял, зачем он рос.
Но рабочие не привередничали. Они взяли персики. Потому что персики — это тебе не лук. Персики — это статус, это экзотика, это можно показать жене. Что там внутри — никого не волновало.
Бартер состоялся.
Что именно нам дали взамен — покрыто мраком. Не коньяк, это точно. «Арарат» был рядом, но его благородные пары так и остались запахом, а не содержимым наших чайников. Скорее всего, это был какой-то технический спирт, разбавленный поцелуем ангела и щепоткой ностальгии по Армении. Может, самогон с овощебазы. Может, трофейный одеколон. Но факт остаётся фактом: в тот день все были пьяные.
Не просто весёлые. Пьяные. В хлам. В лоскуты. В ту самую стадию, когда курсанты начинают объяснять вентиляции сложность железнодорожных узлов.
Прапорщика Шашкина заносили на руках. Не привели — занесли. Как знамя. Как раненого командира. Он лежал на скрещённых руках четырёх бойцов, сжимая в одной руке опустевший чайник, а в другой — недоеденный зелёный персик, на котором остались следы трёх зубов и утраченной гордости.
И самое удивительное — дежурный по училищу сделал вид, что не видит.
О, этот дежурный! Человек, чей долг был заметить всё: несвежий подворотничок, пыль на подоконнике, отсутствие строевой песни при переходе через плац . Но тут он смотрел на колонну шатающихся курсантов, на прапорщика-триумфатора, на запах, который бил в нос сильнее амбре лукового хранилища, — и его лицо хранило выражение сфинкса, которому заплатили за молчание.
Он просто отвернулся. Демонстративно заинтересовался графиком дежурств. Или вдруг вспомнил, что пора проверить котельную.
Мы поняли: есть вещи, которые выше устава. Есть события, которые даже самый строгий офицер предпочитает не замечать, потому что иначе придётся писать рапорт, а в рапорте фигурируют прапорщик Шашкин, зелёные персики и овощебаза. И это такая бюрократическая смерть, от которой не спасает даже третий раздел дисциплинарного устава.
Прошли годы. Я не помню, как звали того дежурного. Не помню, сколько дней мы отходили от того чайника. Но я помню запах. Не коньяка даже — того, другого, приторно-сладкого, что тянул за душу. И я помню прапорщика Шашкина, который смотрел на мир сквозь зелёные персики и видел его таким, каким он должен быть: немного кислым, немного твёрдым, но готовым к бартеру.
А овощебаза на Софийской давно уже не та. Но ветераны до сих пор, заходя в магазин и видя персики, недоверчиво щупают их и спрашивают: «Зелёные есть?»
Продавцы не понимают. А мы не объясняем. Это наша военная тайна.