Куртку он оставил на спинке стула, как всегда, небрежно, одним рукавом по полу. Я подняла, встряхнула, полезла по карманам перед стиркой. Под пальцами попалась зажигалка, хотя Егор бросил курить, мятая квитанция из "Магнита", а на дне кармана - простенький телефон в потёртом чехле, не его.
Егор пользовался смартфоном, большим, с треснувшим углом экрана. А этот был другой: маленький, лёгкий, похожий на те, что покупают детям или пожилым. Я повертела его в руках и нажала кнопку включения. Экран засветился без пароля.
Фотографии. Штук сорок, может, больше. Двое детей: девочка в школьной форме, мальчик поменьше, в полосатой футболке, оба кудрявые, темноволосые. На одном снимке сидел Егор с ними на лавочке, девочка у него на коленях. Он поправляет волосы за ухо - тем самым жестом, от которого я когда-то не могла отвести глаз. Улыбается легко, привычно, как будто сидел на этой лавочке каждый день.
Я выключила телефон. Пальцы хрустнули сами - привычка, от которой не могу избавиться. Положила телефон обратно в карман куртки. Повесила куртку на стул. Ровно, аккуратно, обоими рукавами.
Егор вернулся в пятницу вечером, как обычно. Привёз пакет из продуктового: сосиски, макароны, сыр нарезкой, подсолнечное масло. Каждый раз одно и то же, как по списку, который он составил однажды и больше не менял. Поставил пакет на стол, поцеловал меня в висок, сказал: "Устал, Тонь. Объект сложный, вологодский заказчик совсем задёргал".
Я смотрела, как он разувается: левый ботинок, правый, носки засовывает внутрь. Привычные движения привычного человека. Только теперь казалось, что я наблюдаю за кем-то через стекло.
Конечно, я должна была спросить сразу. Достать телефон, положить на стол, сказать: "Объясни". Любая нормальная женщина так бы и сделала, наверное. Но я стояла у плиты, помешивала суп и слушала, как Егор рассказывает про вологодский завод, про кран, который заклинило, про бригадира, который пьёт. Подробно рассказывал, с деталями, с именами. Когда человек врёт много лет, он уже не врёт, он живёт внутри своего вранья, как в отдельной квартире, обставленной и обжитой.
Ночью я лежала рядом с ним, а он спал спокойно, ровно, как человек с чистой совестью. Мне хотелось потрясти его за плечо: кто эти дети? Чьи они? Но вместо этого я считала. Егор уезжал каждые две недели, на пять-шесть дней. Так длилось с тех пор, как Артём пошёл в школу. Тогда ещё казалось нормальным: монтажник, промышленные объекты, разъезды. Все так живут, говорила мне мама. Мужчина работает, женщина ждёт.
Утром я поставила перед ним тарелку с яичницей, села напротив.
- Егор, а ты бы хотел ещё детей?
Он поднял глаза, жевнул. На секунду - буквально на секунду - его вилка замерла над тарелкой.
- Каких детей, Тонь? Нам с тобой уже внуков ждать пора.
Засмеялся. Привычно, легко. Допил кофе, встал из-за стола, прижал меня к себе: "Ну что ты выдумываешь". И я посмотрела, как он ставит грязную тарелку в раковину. Не вздрогнул. Даже не моргнул.
После его отъезда я сидела в диспетчерской, разбирала путевые листы, считала пробег. Вера, моя сменщица, грела обед в микроволновке и рассказывала про свою подругу Люду.
- Люда-то выяснила, что Серёга квартиру на любовницу оформил. Пока она котлеты крутила, он документы переписал.
- И что? - спросила я, не поднимая глаз от бумаг.
- Развелась. Только поздно. Детям уже по восемнадцать, делить нечего.
Вера ушла к себе, а я сидела и смотрела на путевые листы. Пробег, маршрут, подпись водителя, всё по порядку, всё аккуратно. Всё враньё, если приглядеться.
Вечером я достала телефон из куртки снова. Куртка висела в шкафу, пахла его одеколоном и чем-то ещё, кажется, детским шампунем. Я разглядывала фотографии медленно, по одной: вот девочка на качелях, вот мальчик с мороженым. В контактах телефона было одно-единственное имя: "Ася". Потом пошла квартира, светлая, с новыми обоями, в детской стояла двухъярусная кровать. На кухне блестел белый гарнитур, в углу громоздился двухдверный холодильник. Я подняла глаза и посмотрела на свою кухню: обои, которые клеила сама, отходят по углам, кран подтекает третий год, линолеум вздулся у порога.
Следующий раз Егор приехал через неделю. Я уже знала, что буду считать. Он отдал мне деньги, наличными, как всегда, в конверте. Раньше я не задумывалась, сколько он зарабатывает на самом деле. Он говорил: "На объектах платят мало, задерживают". Я верила, потому что монтажники действительно не миллионеры. Брала вечерние смены в диспетчерской, выходила по субботам, если просили. А он, выходит, в это время покупал кому-то двухдверный холодильник и белую кухню.
- Нам бы кран починить, - сказала я, когда он вышел из душа. - Течёт сильно, тряпку подкладываю.
Егор вздохнул, потёр мокрые волосы полотенцем.
- Тонь, ну ты же понимаешь, сейчас сложно. Вот рассчитаются по вологодскому объекту - тогда. Потерпи немного.
"Ты же понимаешь" - его фирменное. Универсальная фраза, которой он затыкал любой разговор о деньгах, о ремонте, о том, почему мы не можем поехать в отпуск. А я терпела, потому что - ну а как? Человек работает, устаёт, ездит по командировкам. Нельзя же пилить.
Только раньше я после таких разговоров мыла посуду и забывала. А в этот раз не стала стирать его вещи. Просто не стала: открыла стиральную машинку, посмотрела на его рубашки, закрыла обратно. Егор не заметил. Утром достал из дорожной сумки свежее, оттуда, из той квартиры с белой кухней.
В воскресенье позвонил Артём, по видеосвязи, как обычно. Он давно уехал в Петербург, устроился в логистическую компанию, звонил каждое воскресенье, не пропускал. Спрашивал одно и то же: как дела, как здоровье, не нужно ли денег.
- Мам, а папа опять не берёт трубку. Третий день звоню - тишина. Он где?
- На объекте, как обычно, - ответила я, и голос не дрогнул.
- Странно. Я ему на работу звонил, в контору. Говорят, он уже два месяца как в отпуске. Какой объект, мам?
Я промолчала. Артём нахмурился на экране, хотел спросить ещё, но я перевела разговор: про погоду, про его девушку, про то, когда приедет. Положила трубку, прижалась лбом к холодному стеклу. Качели внизу скрипели на ветру, пустые. Вера была права: пока я варила суп, он обставлял чужую жизнь.
Той ночью я сидела на кухне, при свете экрана разглядывала фотографии. На одном снимке была видна улица: вывеска магазина, номер дома. Я вбила адрес в поисковик. Посёлок Кадуй, Вологодская область, не Вологда и не завод, а жилой дом, обычная пятиэтажка. Я написала адрес на клочке бумаги, сложила вчетверо и убрала в карман фартука.
Егор уехал в понедельник утром. Привычно обнял, привычно сказал: "Ну, я поехал, Тонь. Не скучай". Я стояла в дверях, смотрела, как он спускается по лестнице с дорожной сумкой. Клочок бумаги лежал в кармане, нагретый телом.
До Кадуя я добиралась поездом и автобусом, полдня в дороге. Ехала и думала, что скажу, но так и не придумала. Нашла дом, нашла подъезд. Во дворе стояли качели, у подъезда прислонился детский велосипед, синий, с наклейками. Я поднялась на третий этаж и позвонила.
Дверь открыла женщина, молодая, лет тридцати пяти, может, чуть больше. В фартуке, руки в муке, на лбу белел мучной след. За ней пахло ванилью, слышался мультфильм из комнаты. Она посмотрела на меня вопросительно, чуть наклонив голову.
- Вы Ася? - спросила я.
- Да. А вы?..
- Я жена Егора. Мы не разведены. Никогда не разводились.
Она смотрела на меня, и я видела, как меняется её лицо - сначала непонимание, потом лицо просто погасло, как будто из него ушли все краски. Она села на порог, прямо в муке и фартуке, и молчала. Потом сказала тихо, глядя в пол:
- Он показывал свидетельство о разводе. Давно, когда мы только... Я не проверяла. Зачем мне проверять, я же ему верила.
Из-за двери выглянула девочка, кудрявая, темноглазая, в пижаме с зайцами.
- Мам, кто это?
Ася подняла голову, провела рукой по лицу, размазав муку.
- Знакомая папы. Иди, мультик досматривай.
Девочка ушла. Мы остались вдвоём в подъезде: я стояла, Ася сидела. Впрочем, говорить было не о чем. Ася не была виноватой, я это поняла сразу, как только увидела её руки в муке и растерянные глаза. Она тоже жила внутри его вранья, только в другой комнате.
- Сколько вам лет вместе? - спросила она наконец.
- С Егором? Считай, вся жизнь.
Ася кивнула, медленно поднялась с порога и отряхнула фартук.
- Мне нечего вам сказать. Я не знала.
- Я вижу, - ответила я, потому что это была правда.
Я спустилась по лестнице, вышла во двор, прошла мимо синего велосипеда и пошла на остановку. В поезде села у окна, достала телефон. Там было сообщение от Егора, обычное, привычное: "Тонь, задержусь на объекте. Объект сложный. Целую". Он написал это, сидя, наверное, в той квартире с запахом ванили, в двух комнатах от девочки в пижаме с зайцами. Он продолжал врать - прямо сейчас, в эту минуту, привычно и необременительно. Потому что ложь для него давно перестала быть усилием.
Я смотрела на экран, и горло перехватило, как бывает от дыма, только дыма не было. Не обида - обида отболела где-то между второй и третьей бессонной ночью. Не злость, злость была раньше, когда я считала деньги. Решимость, вот что это было, спокойная и тяжёлая, от которой стало трудно глотать.
Тогда я открыла тот простенький телефон, он лежал в сумке, завёрнутый в платок, и нашла видео. Единственное. Егор с детьми на кухне, они лепят пельмени. Мальчик в фартуке, измазанный мукой по локти, девочка старательно защипывает край. Егор смеётся, поправляет волосы за ухо и говорит: "Ну что, мои хорошие, справляемся? Давайте, давайте, вон того поправь, а то убежит". Голос тёплый, живой, мягкий - так разговаривают с теми, кого любят, кому рады каждый день. Он ни разу не говорил со мной таким голосом. Ни разу за всю жизнь.
Пальцы хрустнули - сильно, до боли в суставах. За окном бежали деревья, столбы, заборы. Я закрыла телефон, спрятала в сумку, вытерла лицо ладонью.
Домой я вернулась поздно, в пустую квартиру с подтекающим краном. И начала собираться. Не торопясь, аккуратно, как привыкла делать всё за эти годы. Из шкафа достала свою сберкнижку, на неё я откладывала с вечерних смен, с субботних выходов, с каждой лишней тысячи, которую удавалось не потратить. Бабушкин сервиз - фарфоровый, с синими цветами - перемыла, каждую тарелку завернула в газету. Потом снялись со стен фотоальбомы: наши, общие, со свадьбой, с маленьким Артёмом, с поездкой на море. Шторы я шила сама, по выкройке из журнала, бежевые, с мелким рисунком, их тоже сняла. Собрала цветы с подоконника: фиалки, которые выращивала от листочков, алоэ, каланхоэ, всё уложила в коробку. Мебель не тронула, она общая. Остались голые окна, пустые полки, чистые подоконники.
Потом села на кухне, открыла тот телефон и пересняла все фотографии на свой смартфон, одну за другой. Отправила Артёму. Все до одной. Без подписи, без объяснений. Он взрослый, разберётся.
На столе оставила записку, на листке из блокнота, ровным почерком: "Приезжай домой. Поговорим".
Взяла две сумки, вызвала такси и уехала к Вере. Вера открыла дверь, посмотрела на сумки, на моё лицо и ничего не спросила. Поставила чайник, постелила на диване. Впрочем, уснуть в ту ночь я так и не смогла: сидела у окна, слушала, как дождь стучит по козырьку подъезда, и думала о том, что завтра надо позвонить на работу и попросить дополнительные смены.
Зима пришла рано: к ноябрю уже лежал снег, тяжёлый, мокрый. Я жила в съёмной однушке на окраине, маленькой, но тёплой. Кран не тёк. Шторы повесила новые, простые, без узоров, не хотелось шить.
Егор приехал в пустую квартиру, прочитал записку, позвонил. Я не взяла. Он звонил ещё раз, ещё, я не брала. Потом позвонил Артём отцу, один раз, коротко. Сказал то, что сказал, и положил трубку. Больше они не разговаривали.
Егор уехал к Асе, куда ему ещё было деваться. Только Ася, узнав всю правду, тоже его не приняла. Впрочем, это уже была не моя история. Я знала только, что он снимает комнату где-то под Череповцом, работает на каком-то объекте, может быть, теперь на настоящем.
По воскресеньям я звоню Артёму. Он спрашивает, как дела. Я говорю: нормально. Не жалуюсь, не плачу, не рассказываю. Хожу на работу, беру смены, по вечерам поливаю фиалки. На подоконнике они разрослись, пышные, фиолетовые, от одного листочка пошло целое семейство.
А вот скажите: стоило отправлять те фотографии сыну? Или это уже лишнее, и о таком знать ни к чему, даже если тебе давно не восемнадцать?