— Марин, ты только пойми правильно, но в зал тебе нельзя. У нас строгий дресс-код, а ты, скажем так, не соответствуешь уровню мероприятия.
Вот так, прямо на входе в ресторан «Шале». Стоит эта фифа с планшетом, нанятая подружка невесты, и загораживает проход. А Марина держит в руках пузатый пакет с запасными туфлями для сестры.
И вот скажите мне, как можно быть такой сказочной дурой? Я Марину знаю с пеленок. Мы в одном подъезде выросли, я все их семейные расклады вижу насквозь. Она всю жизнь эту Алинку на себе тащила, как бурлак баржу, только вместо каната у нее — вбитая в голову мысль, что она по гроб жизни всем обязана.
Мать у них постоянно в поисках себя, работает через пень-колоду, то на курсы астрологии пойдет, то макраме плетет на продажу, а Марина с девятнадцати лет пашет в логистике. Берет ночные смены, ведет левые накладные, света белого не видит.
Свадьба эта вылезла внезапно. Алинка нашла себе Эдика. Эдик из породы «золотых деток». У него родители какие-то там инвесторы, ездят на машинах с личным водителем и на обычных людей вообще внимания не обращают.
Алинка прибежала к сестре в слезах, размазывая тушь по щекам, шмыгая носом:
— Марин, они нас засмеют! Эдик сказал, его семья платит только за своих гостей, а за наших должны мы! И ресторан должен быть их уровня, иначе его мама просто не придет!
Мать тут же за сердце схватилась, начала валерьянку в стакан капать, причитать, что девочка упустит свой шанс выбиться в люди. И кто в итоге платил? У матери-то денег нет, она только вздыхать умеет. Правильно, платила Марина.
Марина пошла в банк и сняла со вклада свои накопления на первый взнос за квартиру. Восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Она эти деньги четыре года собирала. В отпуск не ездила, старые сапоги клеила-переклеивала, только бы быстрее нужную сумму собрать. Отдала всё до копейки: закрыла счет в ресторане, расплатилась с флористами, внесла залог за ведущего.
Алинка ей на шею кинулась, визжала, что Марина лучшая сестра в мире.
Марина тогда еще отмахнулась, мол, свои же люди, сочтемся. Только договоры с подрядчиками в сумку сунула. И Алинка тогда обронила, разглядывая глянцевый каталог с декором: «Главное, чтобы картинка была идеальная. Эдикова мама терпеть не может визуальный мусор». Марина это мимо ушей пропустила. А зря.
За неделю до свадьбы Марина пошла покупать себе наряд. Взяла обычное темно-синее платье за семь тысяч в торговом центре. Ну не было у нее больше лишних денег! Она и так флористам сверху тридцатку докинула, потому что Алинке разонравились пионы — видите ли, свекровь такой оттенок розового не одобрит.
Принесла платье домой, достает из пакета. Алинка губу скривила, пальцем ткань потрогала, словно та заразная.
— Марин, ну оно какое-то… колхозное. Мы же всю концепцию под светлые тона выстраивали, девочки платья на заказ шили.
Марина плечами пожала, запихала платье обратно в пакет:
— Обычное платье. Я же не невеста, в углу посижу. Мне главное, чтобы в нем дышать можно было, я же там весь день носиться буду.
Мать тогда еще чай мешала, ложкой о стенки звякала. И выдала:
— Марин, ну правда, могла бы и постараться. Перед сватами неудобно. Скажут, родственники нищеброды.
Марина промолчала. Она всегда молчала. У нее же как в голове устроено: терпи, плати за всех, и тебя полюбят. Ага, щас.
В день свадьбы Марина носилась как савраска. В семь утра забирала торт, потому что машина у курьера сломалась. В десять ругалась с водителем лимузина, который приехал не к тому подъезду и требовал доплату наличными.
В ЗАГСе она вообще в зал не зашла — стояла в коридоре, сторожила куртки, зонты и пакеты с реквизитом для фотосессии. Алинка порхала в белом облаке, Эдик кривил лицо, мать плакала от умиления, вытирая глаза кружевным платочком.
Марина стояла у батареи, потела в своем синем платье, переминалась с ноги на ногу в тесных туфлях и радовалась. Дурочка.
Потом поехали в ресторан. Марина приехала раньше всех. Принимала доставку элитного алкоголя от Эдикова папы, сама таскала эти тяжеленные ящики через черный ход, потому что грузчик куда-то испарился. Картон резал пальцы, спина взмокла.
Официанты суетятся, скатерти поправляют, бокалы натирают. Марина выдохнула, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Все, думает, сейчас сяду, выпью шампанского, поем. Она с самого утра маковой росинки во рту не держала, живот сводило от голода.
Выходит в холл. Подъезжают гости. Алинка с Эдиком заходят, фотографы щелкают вспышками. Дамы в вечерних туалетах, мужики в костюмах. Марина шагает к дверям зала, предвкушая, как упадет на стул.
И тут ей наперерез встает эта мымра с планшетом.
— Марин, ты только пойми правильно, но в зал тебе нельзя.
Марина моргает. Перехватывает поудобнее пакет с Алинкиными балетками.
— В смысле нельзя? Я за свой стол иду. Там моя табличка стоит.
Девица мнется, переступает на каблуках, но глаза наглые, уверенные.
— Алинка просила передать… Понимаешь, у Эдика родственники очень статусные. А ты, скажем так, не соответствуешь уровню мероприятия. Платье твое… ну, не формат. Свекровь и так придирается к каждой мелочи, Алинка не хочет рисковать, сама понимаешь.
Марина стоит. В холле играет легкий джаз. Пахнет запеченным мясом и сладким парфюмом. Рядом у зеркала какой-то пузатый гость со стороны жениха поправляет галстук. Слышит весь разговор, косится на Марину, хмыкает и начинает с умным видом разглядывать свои запонки.
— Какой формат? — Марина щурится. — Я за этот банкет восемьсот пятьдесят тысяч отдала. Я этот зал оплатила.
Девица пожимает плечами, прижимает планшет к груди:
— Я только координатор. Мне сказали не пускать тех, кто не по дресс-коду.
Тут из зала выныривает мать. На ней шелковый костюм, на шее жемчуг. Марина к ней:
— Мам, это что за цирк? Скажи этой, чтобы отошла.
И вот тут происходит самое мерзкое. Мать отводит глаза. Как нашкодившая школьница, честное слово. Только застежку на сумочке дергает.
— Марин, ну не заводись, — бормочет мать, а сама всё косится на гостей, не слышит ли кто. — Алинка так нервничает. У Эдика мама уже косилась на твой наряд. Ну посиди пока в баре на первом этаже, я тебе туда салатик принесу. Зачем девочке праздник портить?
Марина смотрит на мать. Ручки от пакета с Алинкиными балетками врезаются в пальцы. За ее же восемьсот пятьдесят тысяч ей сейчас предлагают пожрать в подвале, чтобы она не портила им фон.
— В баре посидеть? — переспрашивает Марина.
— Ну ты же умная женщина, — мать суетится, тянет руки, поправляет Марине воротник, словно стряхивает пылинки. — Ты же ради сестры старалась. Какая тебе разница, где этот салат жевать. Они там все в брендах, у них общество такое. Посиди внизу, мы тебе горячее спустим в контейнере.
Алинка в этот момент оборачивается от фотозоны. Видит Марину. Делает виноватое лицо, прикладывает ладони к груди, губами артикулирует: «Прости-и-и», и тут же отворачивается к камере, смеется, закидывает голову на плечо Эдику. Картинка идеальная. Совет да любовь, как говорится.
Марина усмехается.
— Салатик спустите? Отлично. А сдачу с восьмисот пятидесяти тысяч тоже в бар принесете?
Мать шикает на нее, оглядываясь на гостей:
— Марин, ну не позорь нас! Что ты про деньги заладила!
Марина ставит пакет с балетками на пол. Прямо посреди холла, на блестящий мрамор.
— Не буду позорить. Отдыхайте.
Она разворачивается и идет к выходу. Координаторша облегченно выдыхает за спиной.
Скандалить она не стала. Бить посуду или требовать вернуть деньги прямо сейчас — тоже. Вышла на улицу, вызвала такси и уехала домой. Зашла в пустую квартиру, стянула это синее платье, швырнула его в стиралку и легла спать.
А банкет прошел отлично. Гости ели осетрину, пили элитное вино из коробок, которые Марина таскала на своем горбу, Эдикова мама хвалила декор и флористику. Все за Маринин счет.
Прошло полгода. Марина сейчас живет на съемной квартире, копит заново. С матерью и сестрой общается сквозь зубы. А мать звонит ей раз в неделю, жалуется. Оказывается, Эдик — жлоб. Денег Алинке не дает, заставляет отчитываться за каждую покупку, а его статусная родня смотрит на невестку как на пустое место.
И мать вздыхает в трубку:
— Марин, ну ты бы подкинула сестренке тысяч пять на маникюр. Ей же перед мужем марку держать надо. Ты же старшая, ты же понимаешь.
И вот скажите мне, почему об тех, кто везет на себе всю семью, сначала вытирают ноги, а потом как ни в чем не бывало снова лезут к ним в кошелек?