Субботний базар начинался до рассвета.
Это Тоня знала точно, потому что бабушка будила её ещё в темноте, и пока девочка, щурясь, надевала колготки, за окном было совсем черно, только фонарь у водокачки качался на ветру. Бабушка уже была одета — в серое в клетку пальто с большими пуговицами и в платок, завязанный на подбородке туго-натуго, так что щёки у неё делались чуть смешными, как у хомяка.
— Быстрее, Тонюшка, народу набежит — ничего хорошего не останется.
Хорошим были помидоры у тётки из Алексеевки, у которой кожица тонкая и они лопались прямо в руках, брызгая розовым. И мёд у деда Трифона в двух одинаковых старых бидонах — один цветочный, один гречишный, тёмный. И живая рыба в жестяных корытах, которую Тоня боялась, потому что рыбы там плавали и смотрели на неё круглыми неморгающими глазами.
Она шла за бабушкой, держась за угол её хозяйственной сумки. Сумка была плетёная, из жёсткого прутика, и с годами приобрела форму, которая не подходила ни к чему другому — только к бабушкиному боку. Тоня эту сумку любила. Она пахла укропом и кожей.
На базаре было громко. Неправдоподобно громко для раннего утра — как будто все эти люди не спали ночь нарочно, чтобы поговорить именно здесь, именно сейчас. Кто-то торговался, кто-то смеялся, кто-то через весь прилавок кричал знакомой.
— Манечка! Манечка, ты?! Ох батюшки, сколько лет, сколько зим.
Тоня шла и смотрела по сторонам. Она мало что понимала в ценах и в том, чем отличается один огурец от другого. Зато понимала, что у каждого продавца было своё лицо. У тётки с помидорами — круглое и красное, как её же товар. У деда Трифона — узкое, костистое, и он никогда не улыбался, но мёд взвешивал честно, это бабушка говорила. У молодой женщины с семечками — усталое и немного отсутствующее, как будто она здесь телом, а мыслями где-то совсем в другом месте.
И — цветы.
Цветы продавала пожилая тётенька в синем фартуке, и при ней всегда стоял мальчик лет четырнадцати, молчаливый, русоволосый. Он никогда ничего не говорил, только перестав раскладывал букеты — ровно, аккуратно, чтобы гладиолусы не мяли астры. Тоне он не нравился. Она была ещё мала, чтобы понимать, что именно заставляет её каждую субботу сначала искать глазами этот прилавок с гладиолусами.
— Бабанька, а почему мы всегда сюда ходим?
— Куда «сюда»?
— Ну, на базар.
Бабушка посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который спросил что-то, что и спрашивать не надо.
— Затем и ходим, что жить надо, Тонечка. Еда сама себя не купит.
Это был исчерпывающий ответ. Тоня его приняла.
Домой несли тяжело. Сумка бабушкина топорщилась, Тоне дали нести кулёк с яблоками, она тащила его двумя руками и всё равно терла об колено. На углу Советской и Мельничной бабушка всегда останавливалась и переставляла всё из рук в руки, устраивалась поудобнее. Здесь пахло булочной — дрожжами и сахарной пудрой. Каждый раз Тоня надеялась, что зайдут, и почти каждый раз бабушка говорила «в другой раз», а в другой раз снова говорила «в другой раз».
Один раз зашли.
Это было осенью, и Тоне только исполнилось восемь. Бабушка взяла два пирожка с повидлом и один — с капустой, себе. Они ели прямо у прилавка, не разговаривая. За стеклом витрины был виден угол улицы — жёлтые листья на асфальте, прохожий с портфелем, мокрая скамейка.
— Вкусно? — спросила бабушка.
— Да, — сказала Тоня и облизала повидло с пальца.
— Ну и хорошо, — ответила бабушка.
Больше ничего не сказали. Но это был хороший молчаливый разговор. Тоня запомнила его.
Мальчика с гладиолусами звали Федей. Это она узнала случайно, когда бабушка однажды у того прилавка сказала: «Федя, дай-ка мне вон ту ромашку», — и мальчик молча дал. Откуда бабушка знала его имя — неизвестно. Бабушка всех знала. Это было её отдельным свойством.
Тоне стало четырнадцать — Феде, наверное, двадцать или около того. Он уже был не молчаливым мальчиком, а молчаливым молодым человеком, и у него появились усы — не очень убедительные, но всё-таки. Тоня проходила мимо его прилавка и не смотрела. Совсем не смотрела, специально.
Потом она уехала поступать, вышла замуж, жила в другом городе, возвращалась домой редко. Базар эти годы существовал без неё — с Федей или без него, с теми же помидорами или другими, она не знала.
Бабушка умерла, когда Тоне было тридцать два. Тихо, во сне, в августе. Хозяйственная сумка — плетёная, прутиковая — досталась Тоне. Она взяла её с собой, не зная зачем. Просто не смогла оставить.
В родной город она стала приезжать чаще уже потом, на пенсии. Дочь здесь, внучка Катя — маленькая, шустрая. Очень похожа на Тоню в детстве, дочь говорит. Тоня смотрит — не знает, похожа или нет. Себя в детстве она помнит изнутри, а не снаружи.
Субботний базар никуда не делся. Только помидорная тётка с Алексеевки давно не приезжает — старая уже, говорят. И мёд другой, и корыта с рыбой пластиковые теперь, не жестяные.
Но цветочный прилавок — на том же месте.
За ним стоит немолодой мужчина с совсем белыми волосами и аккуратно раскладывает хризантемы. Гладиолусов уже не время. Тоня проходит мимо и думает — Федя это или нет. Наверное, Федя. Скулы те же. Руки те же — большие, аккуратные.
Она не останавливается и не спрашивает.
Катя тянет её за рукав — вон там конфеты в бумажных кулёчках, купим?
— Купим, — говорит Тоня. — Только сначала помидоры.
— А потом конфеты?
— А потом конфеты.
Они идут дальше. Катя держится за угол Тониной сумки — старой, прутиковой, которая за столько лет побелела по краям и чуть ссохлась, но форму держит. Только свою, ни к чему другому не подходящую.
Пахнет укропом и осенним рынком.
— Баб, а почему мы всегда сюда ходим?
Тоня смотрит на внучку.
— Затем и ходим, что жить надо, Катеринка. Еда сама себя не купит.
#детство #память #бабушка #семья #рассказ