Часть 1. Возвращение
Пыль на проселке лежала мягкая, серая, как пепел от печной заслонки. Едва колесо старого «Москвича» касалось ее, она взлетала густым шлейфом, накрывая пожухлые лопухи у обочины. В салоне пахло бензином и нагретым дерматином. Варвара опустила стекло до упора — горячий июльский ветер ударил в лицо запахом разнотравья и коровьего навоза с дальнего выпаса.
Она не была здесь семнадцать лет. С того самого лета, когда мать, Марья Степановна, отхлестала ее мокрой крапивой по голым икрам и крикнула в спину: «Уедешь за этим шалопутом — на порог больше не пущу. Лучше ослепну, чем видеть тебя под ним».
Мать слово сдержала. Не пускала. Варвара тоже — писала раз в год короткие открытки к Рождеству и получала в ответ молчание, упакованное в тишину почтового ящика. А теперь матери больше нет. Соседка, тетя Клава, позвонила в городской офис, разыскала номер через семь рук.
— Приедь, Варь. Степанна-то велела тебя не звать, но померла. Дом-то на кого? Ирод ты или дочь родная? Приедь, как люди.
И вот она едет. Сорок три года, уставшая, с заломами у губ и предательской дрожью в руках.
«Москвич», чихая на подъеме, вкатился на единственную улицу. Заборы покосились, но крапива у калиток стояла по-прежнему, стеной. Вот дом Клавы с синей звездой на ставнях, вот колодец с журавлем — скрипучий, забытый. А вот и отчий дом. Крыльцо заросло спорышом, краска на окнах пошла пузырями, а на двери висел замок — не новый, ржавый, будто поставленный вчера впопыхах.
Тетя Клава вышла на стук калитки, вытирая руки о застиранный фартук. Глаза у нее были красные, но не от слез — от лука, который она тут же и чистила.
— Приехала, касатка. Думала, не приедешь.
— Здравствуй, теть Клав. Где она?
— Где, где... В земле уже. Вчерась схоронили. Сосновый край, рядом с отцом твоим. Не искали тебя — Степанна строго-настрого: «Не сметь Варьку везти». Сказала, простила в душе, но глазами видеть — сил нет. Не хотела, чтобы ты ее немощную запомнила.
Варвара вошла в сени. Запах. Тот самый, детский: сухой мяты, старого воска и кисловатый дух подпечья. Ничего не изменилось. На кухонном столе стояла банка с водой, и в ней — букет увядшей смородины. Мать всегда ломала ветки смородины, ставила в воду «для духу», даже когда ягоды еще зеленые.
«Смородина в доме — ссоры гонит вон», — вспомнила Варвара мамин голос, и внутри что-то надломилось, как сухой стебель.
Часть 2. Соседский взгляд
Вечер опустился на деревню душный, звенящий комарами. Варвара разобрала материну постель, нашла под подушкой выцветшую фотографию — она сама, пятилетняя, с белыми бантами. И больше ни одной карточки старше того года. Остальные мать, видимо, сожгла.
Разбудил ее утром стук в дверь. Не вежливый, а хозяйский — кулаком в косяк.
На пороге стоял мужик. Крепкий, лет пятидесяти, в застиранной тельняшке навыпуск. Седые виски, тяжелый взгляд исподлобья. Загорелый до черноты. Варвара узнала его не сразу — за эти годы черты загрубели, но ямочка на подбородке и манера щуриться на солнце остались.
— Лёнька? — ахнула она. — Лёша... Смородин?
Перед ней стоял Алексей, сын той самой тети Клавы. Первая ее любовь, тот самый «шалопут», из-за которого мать ее прокляла. Только теперь это был не стройный парень с гармошкой, а матерый мужик с натруженными руками и шрамом через левую бровь.
— Здорóво, Варвара, — голос у него был низкий, с хрипотцой. — Пришла матери косточки перемыть или добро делить?
— Ты с порога-то не гавкай, — она выпрямилась. — Я хоронить опоздала, не знала. А приехала, потому что дом есть дом.
Леха усмехнулся криво, вошел в сени, сел на лавку без спросу.
— А я знал. Я ее хоронил. И Клавка моя. Больше никого и не было. Народ-то весь разъехался. Одна ты, городская, на джипе прикатила.
— Это «Москвич», — тихо поправила Варвара. — Джип не по карману. Я в собесе работаю, Лёнь. Бумажки перекладываю.
— Вот как? — он прищурился. — А я думал, ты за богатого купца выскочила, раз сюда носа не казала.
Варвара молчала. В горле стоял ком размером с кулак. Она смотрела на его руки — в царапинах от ежевики, с въевшейся под ногти землей.
— Своих-то нарожала? — спросил он без перехода.
— Нет. Не вышло.
— И у меня не вышло. Ни бабы, ни ребятишек. Одни пчелы да куры, — он встал. — Ладно. Ты это... за водой к колодцу не ходи. Бадья там сорвалась, глубина страшенная. Захочешь пить — у нас из скважины бери, в летней кухне кран.
Он ушел, тяжело ступая по скрипучим половицам. А у Варвары сердце стучало где-то в висках. Семнадцать лет. Семнадцать лет она вспоминала его запах — сена и скипидара — и боялась признаться себе, что все еще помнит.
Часть 3. Интрига через забор
Прошло три дня. Варвара начала разбирать материны сундуки. В деревне только и разговоров было, что о ней. Она слышала обрывки фраз, когда проходила мимо забора тети Клавы.
— ...и платье на ней, Зин, не нашенское. Срамота, коленки голые...
— А че ты хотела? Степанна от гордыни померла, а эта приехала на все готовенькое.
Но не эти сплетни ее задели. Задело другое. В четверг к тете Клаве приехала женщина — яркая, крашеная блондинка с химической завивкой, на иномарке с номерами соседнего райцентра. Это была Людмила, бывшая продавщица сельпо, а ныне владелица местного «шопа» у трассы.
Варвара мыла окно в горнице и невольно стала свидетелем разговора через открытую форточку летней кухни Смородиных.
Людмила (голос сладкий, как патока):
— Лешенька, ну что ты как не родной? Варька эта приехала и хвостом крутит, а ты и растаял. Она ж тебя семнадцать лет назад как мальчика кинула. Уехала, даже записки не оставила.
Леха (злой, отрывистый):
— Ты, Милка, языком не мели. Куда приехала и зачем — не твоего ума дело.
Людмила (уже с надрывом):
— А мое! Мое, Лешенька. Я к тебе который год клинья бью, хозяйство твое обихаживаю. Думаешь, мне с трассы товар таскать за интерес? Я тебя жду, дурака.
Варвара замерла с тряпкой в руке. Ревность — жгучая, забытая, почти животная — полоснула по сердцу. Она выглянула. Людмила стояла, уперев руки в крутые бока, а Леха просто курил, глядя в землю.
— Не жди, Мил. Не будет ничего. Я в девятнадцать лет перегорел, когда эта вот... — он кивнул головой в сторону дома Варвары, — ...в автобус села и не оглянулась. Я тогда до города пешком по шпалам тридцать километров шел. Вернулся — и все. Выжгло.
Варвара отшатнулась от окна, прижав ладонь ко рту. «По шпалам шел...» Она ведь и не знала. Ей мать сказала: «Лешка твой с Клавкиной племянницей за ручку ходит, смеется. А ты думала, он по тебе сохнуть будет?»
Ложь. Везде ложь, как паутина.
Часть 4. Ссора под дождем
Вечером грянула гроза. Настоящая, июльская, с ливнем стеной и вспышками, от которых тени деревьев плясали на стенах избы. Свет моргнул и погас. Варвара сидела в темноте при свече, когда дверь распахнулась от порыва ветра, и на пороге, мокрый до нитки, стоял Леха.
— Сдурел? — Варвара вскочила. — Чего пришел?
— Света нет. У тебя проводка старая, Степанна еще при царе Горохе ставила. Коротнет где-нибудь, сгоришь к чертям. Я щиток гляну.
Он прошел в дом, стряхивая воду с волос. Варвара молча подала ему сухое полотенце.
— Леш... — она решилась. — Почему ты не женился?
— Дура, потому что, — резко ответил он, роясь в старом щитке с отверткой. — Из-за тебя, Варька. Я как увидел, что ты села в автобус, так внутри все оборвалось. Думал, вернешься через месяц. Прошел год — нет. Мать твоя мне в глаза плевала: «Убил дите мое, уехала из-за тебя, ирода».
— Она мне сказала, что ты гуляешь, — выкрикнула Варвара. Слезы потекли у нее по щекам, смешиваясь с сыростью воздуха. — Что ты нашел другую. Я письма тебе писала! Пачками! Она их в печи сжигала!
Гром ударил так, что зазвенели стекла в серванте. Леха резко обернулся. В свете молнии его лицо показалось вырезанным из старого дерева — жесткое, с глубокими складками у рта.
— Письма, значит, жгла... — медленно повторил он. — А я, значит, дурак, ждал. К дому твоему ходил, смотрел на окна. Степанна занавески задергивала и свет тушила. Я потом на пчел переключился. Пчелы не врут.
Варвара сделала шаг к нему. Второй.
— У тебя Милка есть, — сказала она с вызовом, но голос дрожал. — Ждет она тебя.
— А мне Милка твоя, — он с силой захлопнул дверцу щитка, и свет в доме тускло загорелся, — поперек горла. Ты мне нужна была тогда. А теперь поздно. Я порожний стал. Внутри пусто, как в том колодце за домом.
Он хотел уйти, но Варвара схватила его за рукав мокрой рубахи.
— Не поздно, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, не мигая. — Я семнадцать лет живу с оглядкой. Каждый раз, когда смородиновый лист в чай кладу, тебя вспоминаю. Ты меня на покосе под смородиновым кустом впервые поцеловал. Забыл?
Он замер. Вода капала с его волос ей на руки. Секунда. Две. Вечность.
— Не забыл. Куст тот засох три года назад. Степанна его вырубила под корень и сожгла, чтобы глаза не мозолил.
Варвара заплакала уже в голос, уткнувшись лбом в его мокрое плечо. Плечо пахло дождем, табаком и чем-то родным, что она потеряла по глупости и гордости своей матери.
Часть 5. Мурашки и долги
Утром деревня гудела, как растревоженный улей. Людмила, проезжая на своей иномарке мимо дома Варвары, видела, как рано утром Леха вышел с ее крыльца с ведром, чтобы починить сорванную бадью у колодца. Сплетня понеслась быстрее ветра.
Тетя Клава, стуча палкой, приковыляла к Варваре на крыльцо.
— Ох, девка. Ох, натворишь ты делов. Людка же злая, как оса. Она завтра такой концерт устроит, мало не покажется. Дом твой материнский в аренду взяла под склад, ты не знала?
— Какой склад? — опешила Варвара.
— А такой. Она документики какие-то подсунула Степанне, когда та совсем плохая лежала. Якобы дом ей отходит за долги. Долгов у Степанны отродясь не водилось, но Людка — она же председателева дочка, связи имеет. Ты, Варька, за дом держись зубами. А Лешку... а Лешку ты ей не отдавай. Она его не любит, она его, как породистого кобеля, в конуру на цепь посадит и будет гордиться.
Варвара почувствовала, как кровь отлила от лица. Вот, значит, какой интерес. Не любовь, а хозяйство. Крепкое хозяйство Алексея Смородина, пасека на сорок ульев и двадцать соток земли.
К вечеру она нашла материну шкатулку. Под старыми квитанциями лежало письмо. Написано дрожащей рукой, чернила расплылись от слез.
«Варюша моя. Если читаешь, значит, меня уж нет. Прости ты меня, дуру старую. Я тебе жизнь сломала и Лёньке заодно. Гордость моя поганая все нутро выела. Дом никому не отдавай. Завещания нет. Борись. И смородину на окне посади, пусть зацветет. А я оттудова, сверху, погляжу и порадуюсь. Мама»
Варвара прижала письмо к груди. В этот момент в дверь забарабанили.
На пороге стояла Людмила. Собственной персоной. Глаза сверкают, губы поджаты.
— А ну, собирай манатки, птичка перелетная! — закричала она. — Дом мой. У меня и бумага есть с печатью, что Марья Степанна мне его за уход завещала. По-хорошему уезжай, пока я участкового не вызвала.
Из-за спины Людмилы вышел Леха. Он встал так, что загородил собой и калитку, и Людмилу, и заходящее солнце. Только теперь Варвара заметила, что в руках у него ведро с молодым саженцем смородины. Черенок был свежий, с блестящими листочками и зелеными бусинами завязей.
— Отойди, Милка, — тихо сказал Алексей. — Я эту избу по бревнышку знаю. Я тут с Варварой еще бегал, когда ты в городе юбки задирала. И бумага твоя — липа. Я участковому уже звонил, Кольке. Он едет. И нотариуса везет. Степанна была в своем уме до последнего дня? Теть Клав, скажи.
Тетя Клава вышла из-за куста калины, скрестив руки на груди.
— В своем. Она тебя, Людка, за три версты не подпускала. Говорила: «Хищница, глаз дурной».
Людмила побелела. Поняла, что ее карта бита.
— Ты еще пожалеешь, Смородин! — взвизгнула она, садясь в машину. Взревел мотор, иномарка сорвалась с места, обдав всех пылью и гарью.
Часть 6. Тот самый куст
Стало тихо. Слышно было только, как где-то далеко, за рекой, мычит потерявшаяся корова, да стрекочет кузнечик в траве.
Леха подошел к крыльцу и протянул Варваре ведро с саженцем.
— На, держи. Это отводок от того самого куста. Я его тайком привил, когда она вырубала. У меня в парнике рос. Думал, себе посажу, но понял — не мой это куст. Твой.
Варвара взяла ведро. Земля была влажной, теплой.
— Посадим вместе, — сказала она. — Прямо под окном горницы. Чтобы смородина в доме была. Чтобы ссоры гнала вон.
Леха смотрел на нее долго. Потом стянул с головы выгоревшую кепку, вытер лоб и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была все та же, Лёнькина, мальчишеская, с той самой ямочкой на подбородке.
— Давай, Варька. Вместе. Только чур — поезд теперь отменяется. Автобусы до города ходят, но я тебя на шпалах догоню и обратно пешком приведу. Второго раза я не выдержу.
Она засмеялась сквозь слезы. Смех получился хриплым, но чистым, будто пыль с души смыло вчерашним ливнем.
Эпилог
Поздним августом, когда смородина под окном налилась черным, матовым блеском, Варвара сидела на лавке, перебирая ягоды в миску. Пальцы стали синими от сока. Леха прикручивал новую табличку на калитку: «Смородины. В.М. и А.И.».
— Слышь, мать, — крикнул он, отряхивая руки от стружки. — Сосватали нас. Клавка говорит, завтра петуха резать будет. Свадьбу справлять по-людски. Ты как, не против?
— Я уже и платье из сундука материнского достала, — ответила Варвара, поднося к губам веточку смородины.
Ягода лопнула на языке кисло-сладкой истомой. Вкус детства. Вкус прощения. Вкус жизни, которая, казалось, кончилась, но только начиналась по-настоящему.
Где-то за рекой снова закричала ночная птица, ей отозвался сверчок в подполе, и в этом деревенском, безыскусном хоре Варвара услышала мамин голос:
«Смородина в доме — к миру, дочка. Запомни».
Она запомнила. На всю оставшуюся жизнь.