На косяке у входа синела жирная цифра **2**, от неё ещё пахло маркером. На табуретке рядом лежала лазерная рулетка, в дальней комнате что-то щёлкало и звякало по стене. Нина так и застыла в прихожей с папкой из МФЦ под мышкой — руки у неё были заняты пакетом с продуктами из «Пятёрочки».
Из дальней комнаты вышла Ирина, сестра Серёжи, отряхнула ладони друг о друга и сказала так буднично, будто речь шла о старом ковре:
— Ты жила в этом доме бесплатно — теперь плати за комнаты.
Нина даже не сразу поняла, что именно резануло сильнее: «бесплатно» или «комнаты». В кухне Данила сидел над пробником по математике, и ручка у него замерла на середине строки.
— Это кто у меня в доме? — спросила Нина и кивнула на рулетку.
— Не у тебя, а в наследственном имуществе, — Ирина поправила папку под мышкой. — Я тебе по-простому говорю, без театра. Надо оценить. Дом не воздух.
Из комнаты выглянул мужчина в серой куртке, с рулеткой в руке, виновато кашлянул:
— Я, может, позже подойду.
— Нет уж, — Нина шагнула в проход. — Вы сейчас подойдёте к выходу.
— Нин, не раздувай, — Ирина даже голос не подняла. Она всегда так разговаривала, ровно, будто уже всё решила. — Шесть месяцев прошли. Завтра у нотариуса получаем свидетельства. Половина дома Даниле, половина мне. Ты тут кто? Не наследница. Если остаёшься жить — плати за мои комнаты. Или выкупайте.
— Какая половина? Тут твой отец в проходной лежал, потом мать в дальней. Ты за все эти годы раз десять приехала.
— А ты жила здесь восемнадцать лет и ни копейки за съём не платила. Так тоже давай вспомним.
Мужчина с рулеткой сделал вид, что его нет. Данила встал из-за стола, тихо отодвинул табуретку и сказал:
— Тёть Ира, хватит при мне.
— А ты, Даня, взрослый уже, — Ирина повернулась к нему. — Вот и понимай: имущество либо делят, либо оплачивают. Я не обязана содержать вашу жизнь.
Нина взяла рулетку, положила её оценщику в ладонь и открыла дверь.
— Идите. Сейчас.
Он выскочил первым. Ирина задержалась на пороге.
— Я тебе по-простому предложила, — сказала она. — Потом будет по закону.
— По закону, Ира, ты и мать навещала по праздникам.
— По закону это не считается.
Она ушла, аккуратно притворив дверь, как в гостях. У Данилы на странице пробника вместо решения остались вдавленные следы от ручки.
— Мам, я к Пашке пойду, — сказал он, не глядя на неё.
— Сиди дома.
— Я сейчас наору.
— А я уже наоралась, — сказала Нина и только тогда заметила, что в папке у неё загнут угол на свидетельстве о смерти Валентины Петровны.
---
У нотариуса пахло бумагой, дешёвым кофе из автомата и чьими-то духами, которые висели в коридоре ещё с утра. Ирина пришла заранее, с прозрачным файлом, всё по листочкам. Нина села через стул от неё. Данила рядом крутил в пальцах паспорт.
— Нина Алексеевна, — сказала нотариус, когда они вошли, — я сразу проговорю, чтобы не было лишних ожиданий. Наследниками первой очереди после Валентины Петровны являются дочь и внук по праву представления — поскольку сын умер раньше матери. Вы, как невестка, в круг наследников не входите.
Нина это знала и всё равно услышала так, будто по столу хлопнули ладонью.
— Я в этом доме жила, — сказала она. — Я за ней ходила до последнего дня. Я её мыла, кормила, ночью вставала. Это вообще ничего не значит?
Нотариус сняла очки, снова надела.
— Для наследования — нет. Если не было завещания, договора пожизненного содержания с иждивением или если факт иждивения не был признан судом, закон тут один.
— Мама не успела оформить, — быстро вставила Ирина. — Всё тянула. Я ей сто раз говорила.
Нина повернулась к ней:
— Ты ей звонила раз в две недели и всегда про одно: «Мам, только не забудь про дом».
— Потому что это тоже дом моего отца и моей матери.
Нотариус подняла ладонь.
— Давайте без спора. Ирина Петровна получает свидетельство на одну вторую долю. Данила Сергеевич — на одну вторую долю. Продать свою долю постороннему Ирина Петровна может только после письменного предложения второму сособственнику, то есть Даниле, в лице законного представителя. Цена в предложении должна быть рыночной. Если впоследствии окажется, что постороннему продано дешевле, сделку можно оспаривать в течение трёх месяцев.
— Я и не собираюсь никого обманывать, — сказала Ирина. — Я тебе, Нин, по-простому говорю. Либо выкупаете, либо пусть люди живут. Дом большой.
— Большой, — повторила Нина. — Две тёплые комнаты и пристройка, где зимой только банки хранить.
— Девять соток. Баня. Гараж.
— Баня с перекошенной дверью. Гараж без ямы.
Нотариус посмотрела на Данилу:
— Вам семнадцать?
— В декабре будет восемнадцать.
— До совершеннолетия решения по доле принимает мама как законный представитель. Но с учётом ваших интересов. Это тоже важно.
Ирина сразу подхватила:
— Вот именно. А в интересах мальчика не жить с чужим покупателем на половине дома. Я предложу выкуп, чтобы всем спокойно.
— Ты себе это сейчас как одолжение записала? — тихо спросила Нина.
— Я записала, что мне сорок восемь, у меня ипотека, дочь на втором курсе и больная поясница. Я не могу жить воспоминаниями. По-простому: мне нужны деньги за моё.
Нина чуть не рассмеялась. Не потому, что смешно. Просто очень знакомо прозвучало это «моё». У Ирины почти на все случаи было это слово. Моё время. Мои расходы. Моя жизнь.
Свидетельства они получили молча. Данила сунул бумаги в папку так резко, что лист задел край стола.
В коридоре Ирина их догнала.
— Чтобы без потом «я не знала». Я буду заказывать оценку.
— Заказывай.
— И ещё. С сегодняшнего дня я не хочу, чтобы по дому вы что-то переделывали без моего согласия. Ни забор, ни сарай, ни проводку. Потом опять скажешь, что ты тут вложилась.
— Я не скажу. Я покажу.
— Чеками за восемнадцать лет?
Нина дёрнула плечом:
— За восемнадцать — не за восемнадцать, а тетрадки у меня есть.
Ирина усмехнулась.
— У нас все с тетрадками. Только суд любит документы.
Данила резко повернулся:
— А суд любит тех, кто мать вспоминает раз в три месяца?
Ирина даже не обиделась.
— Суд, Даня, любит бумагу. Чувства — это в кино.
Она пошла к лестнице, каблуки стучали ровно, будто никакого разговора не было.
---
Дома Нина полезла в нижний ящик серванта. Там давно лежали старые квитанции, расписки, гарантийные талоны и тетради в клетку. Валентина Петровна всю жизнь подписывала обложки одинаково: «Расходы», «Огород», «Пенсия». Почерк круглый, школьный.
Нина вытащила одну, потом вторую. Данила стоял рядом, прислонившись плечом к косяку.
— Мам, ты сейчас что хочешь доказать?
— Что не с неба всё взялось.
— Ира правильно говорит: в суде тетрадка — это тетрадка.
— А мне не для суда.
Он помолчал.
— Давай продадим и уедем.
Нина подняла голову.
— Что продадим?
— Дом этот. Или свою половину. Или её половину не будем выкупать. Переедем в Любино, в тётину однушку. Я доучу тут год, потом переведусь, если что. Ты же сама говорила: не стены главное.
Нина снова полезла в ящик, будто там лежал нужный ответ.
Однушка в Любине была её тихой радостью. Не от сказочного богатства — после тёти Тамары, маминой сестры. Тридцать квадратов, четвёртый этаж без лифта, старый кафель в ванной. После ремонта стала чистая, светлая, и Нина уже три года сдавала её молодому фельдшеру с женой. За пятнадцать тысяч в месяц, зато без беготни. Эти деньги она не трогала, переводила на вклад. В уме давно называла его просто: Даниле.
Про эту квартиру Ирина не знала. Серёжа знал, свекровь знала. На том и остановились.
— Ты серьёзно хочешь уйти отсюда? — спросила Нина.
— А что тут держать? Папы нет. Деда нет. Бабушки нет. Память одна и тётя Ира с бумажками.
Он сказал это без пафоса, как про шкаф, который пора вынести.
Нина села на диван, раскрыла тетрадь. На первой странице: «Крыша — шифер 86 400. Работа 52 000. Ира прислала 50 000. Остальное Серёжа с Ниной». Дальше — печка, насос, лекарства, продукты, похороны отца, поминки на сорок дней. Всё вперемешку, как записывают жизнь, когда некогда красиво оформлять.
— Видишь? — сказала она. — Она свои пятьдесят тысяч до конца жизни вспоминать будет. А тут даже мать её записала, что остальное кто платил.
— И что?
— Ничего.
Данила забрал у неё тетрадь и пролистал. На одной странице была запись: «Серёжа в ночь не спал. Отцу плохо. Нина с работы отпрашивалась». На другой: «Ирка звонила. Просила не трогать тему дома».
Он закрыл тетрадь.
— Бабушка всё понимала, да?
Нина кивнула и сразу же сама себе возразила:
— И не понимала тоже. Когда человек старый и ему страшно, он хочет одного: чтобы все сидели тихо. Ему не до справедливости.
Она вспомнила, как Валентина Петровна уже после Серёжи, когда путалась в датах и всё спрашивала, почему у него сегодня смена, а он не приходит, однажды схватила Нину за рукав и сказала почти сердито:
— Ты только с Иркой не ссорься. Мне этого не надо. Вы уж как-нибудь сами, девки.
Нина тогда даже не ответила. При ней ругаться и правда было нельзя.
---
В тот дом Нина вошла с клетчатой сумкой и чайником в коробке. Серёжа тогда смеялся:
— Месяц-другой перекантуемся, пока отец с палкой начнёт ходить. Потом съедем, не бойся.
Она и не боялась. Ей было тридцать, ему тридцать два, Данилы ещё в проекте не было, а в доме у свёкра со свекровью всё казалось временным: кровать у стены, чужой сервант, чужой порядок, чужой ковшик в бане. Она работала на почте, Серёжа — на складе стройматериалов, на съём уходила бы почти треть денег, и это «месяц-другой» тогда звучало разумно.
Потом у свёкра после больницы одна нога слушалась плохо, и одного его было не оставить. Потом Валентина Петровна сорвала спину, таская вёдра. Потом Нина родила Данилу. Дом подхватил их и не выпустил.
Ирина в тот год приезжала часто. Не от любви к дому, а потому что отец ещё был крепок на язык и мог при ней сказать что-нибудь неприятное.
— Ты, Ир, правильно, живи своей жизнью, — бурчал он, сидя на табуретке в сенях. — Только не делай вид, что у нас тут санаторий. Нинка вон с пузом, а всё моет и бегает.
— Пап, я деньги прислала.
— Деньги подгузник не поменяют.
— Ну началось. Опять я плохая.
Нина тогда ещё за неё заступалась.
— Да что вы, Пётр Иванович. У Иры работа, дорога, ребёнок.
— У всех работа, — ворчал он. — Только кто-то рядом, а кто-то по телефону.
Ирина обижалась быстро, но ненадолго. Через час уже сидела за столом, считала на телефоне стоимость новой крыши и повторяла:
— Я вам по-простому скажу: делайте один раз и не мучайтесь.
Эти её «по-простому» Нина за годы выучила лучше, чем школьные стихи Данилы.
Когда потекла крыша, Серёжа взял потребительский кредит на сто шестьдесят тысяч. Ирина перевела пятьдесят. Нина ещё продала золотую цепочку, которую ей мама подарила на двадцатилетие. Шифер купили, рабочих нашли, перекрыли. Ирина приехала в конце, прошлась по двору, посмотрела вверх и сказала:
— Ну вот, я ж говорила.
С тех пор в её памяти крыша стала почти целиком её.
Свёкр умер через четыре года. Тихо, дома, ближе к утру. После похорон Сергей встал у калитки с Ириной и сказал при Нине:
— Дом потом Даниле. Даже не начинай.
— А я, значит, мимо шла?
— У тебя квартира.
— В ипотеке. И это не одно и то же.
— Папа тебе на первый взнос дал.
— Дал, а не подарил полжизни.
Нина тогда ушла в кухню и сделала вид, что ей срочно нужно отмыть кастрюли. Она не любила, когда семейное переходит в бухгалтерию, но почти вся семейная жизнь именно в бухгалтерию и переходила: кто кому дал, кто за кого платил, кому что обещали.
Потом Серёжи не стало.
Ей позвонил бригадир со склада и сказал глухо:
— Нин, приезжай. Серёжу увезли, плохой он.
Она не успела. Ей отдали пакет с его телефоном, пропуском и контейнером с недоеденной гречкой. Дом в тот вечер был полон людей, табуреток, шёпота, чёрных пакетов у двери, и Нина впервые увидела, что Валентина Петровна может сидеть молча не пять минут, а час.
После сорока дней Ирина уехала к себе и начала звонить чаще. Не про Нину. Не про Данилу. Про дом.
— Мам, ты смотри, ничего не подписывай без меня.
— Мам, если Нина заведёт разговор про дарственную, не спеши.
— Мам, мы потом сядем спокойно и всё решим.
Нина это слышала: телефон Валентина Петровна включала на громкую связь. То ли нарочно, то ли пальцы уже не слушались.
Однажды Нина вызвала нотариуса на дом. Не из хитрости — Данила тогда только-только сдал ОГЭ, денег было впритык, а Валентина Петровна уже путала дни и всё чаще искала очки в холодильнике. Нина сказала ей прямо:
— Мам, давайте оформим на Даню. Не на меня. На Даню. Чтобы потом чужие не ходили по дому и не мерили, что где чьё.
Валентина Петровна долго перебирала край фартука.
— На Даню — это правильно, — сказала она. — Он Серёжин. Ему тут жить.
Нина выдохнула.
Нотариус должна была приехать в пятницу после обеда. Но утром приехала Ирина. С пакетом фруктов и новым платком для матери. Она зашла, поцеловала Валентину Петровну в лоб и уже через десять минут сидела рядом, наклонившись почти нос к носу.
— Мам, ты что удумала? Я тебе мешаю, да? Я тебе уже не дочь?
— Ир, да не начинай.
— Нет, пусть скажет. Я, значит, живая, а меня вычёркивают. Очень хорошо.
Валентина Петровна расплакалась, как ребёнок, который потерялся в магазине. Нине пришлось самой позвонить и отменить выезд. Потом две недели на неё смотрели как на виноватую. Ирина ходила по дому ровная, тихая, но с этой своей манерой:
— Я ж ничего. Я по-простому спросила.
Через месяц Валентина Петровна сказала Нине:
— Ты только не сердись. Я так не могу. Мне бы дожить без ругани.
Так завещания и не стало.
---
Оценку Ирина заказала через неделю. Нина — свою, через юриста Марину Лобанову, у которой полгорода когда-то делило гаражи, паи, половины дач и комнаты в общежитии.
Марина сидела в кабинете над магазином «Ткани», на столе у неё лежали два степлера и тяжёлый калькулятор.
— Сразу честно, — сказала она, пролистав бумаги. — Наследство вы не оспорите. Здесь всё чисто: дочь и внук. Но половина дома — это не половина яблока. Её продать на рынке сложно, особенно если нет отдельного входа и один из собственников несовершеннолетний. Значит, цена доли ниже, чем просто половина от всего дома.
— Она уже считает, что полдома — это минимум два миллиона, — сказала Нина.
— Считать у нас любят. Что по факту: шестьдесят восемь квадратов, старый дом, участок девять соток, баня под ремонт, гараж без документов никому не нужен, въезд один, кухня одна. Смотрим рынок по вашей улице и соседним. Целиком такой дом уйдёт, если повезёт, за два и восемь — два и девять. Доля — с дисконтом. Примерно миллион триста — миллион четыреста пятьдесят, в зависимости от отчёта.
— И это реально?
— Реально то, что кто-то попытается продать вам мечту за два с лишним. А дальше или торг, или суд, или посторонний дядя на половину кухни. Тут уж сами.
Нина спросила самое неприятное:
— Если я не выкуплю, она сможет подселить кого угодно?
— Не так быстро, но долю сможет продать. Новый собственник потом будет требовать порядок пользования. Может год тянуться, может два, а жить вам всё это время будет не сахар. И да, если в доме зарегистрированы вы и Данила, это не отменяет её права как собственника. Просто добавляет головной боли всем.
Марина посмотрела поверх очков:
— У вас есть чем выкупать?
Нина молчала дольше, чем собиралась.
— Есть однокомнатная в Любине.
— Ваша личная?
— Моя. От тёти.
— Тогда выбор у вас есть, к сожалению. Легче, если бы не было.
Нина усмехнулась:
— Утешили.
— Я не для утешения сижу. Чтобы потом не сказали, что вас не предупреждали.
Оценщик от Марины приехал без лишних слов, прошёл по дому, щёлкал рулеткой, снимал на планшет трещину у печки, старые трубы в бане, гаражные ворота, которые Серёжа ещё обещал переварить. Нина ходила за ним и впервые смотрела на дом чужими глазами. Не как на место, где Данила делал уроки и где свёкр сидел у двери, а как на набор недостатков, которые можно вписать в таблицу.
Когда он уехал, Данила сказал:
— Прямо как на разборке машину.
— Дом и есть разборка, когда все умерли, — ответила Нина и сама вздрогнула от своих слов.
---
Ирина позвонила вечером, когда Нина мыла кастрюлю после макарон.
— Ну что, получили свою оценку?
— Получили.
— И сколько насчитали?
— Миллион четыреста двадцать за твою долю.
— Да вы с ума сошли.
— Это отчёт, Ира.
— Это издевательство. За полдома с землёй.
— За долю в доме с одним входом и чужой семьёй внутри.
— Чужой семьёй, значит.
Нина положила губку.
— Не перекручивай. Ты сама так поставила вопрос.
Ирина коротко засмеялась.
— Мне уже позвонил мой оценщик. Три миллиона двести весь объект. Половина — миллион шестьсот. И это ещё по-божески.
— Твой оценщик у тебя на кухне считал?
— Не хами. Я тебе по-простому скажу: миллион пятьсот пятьдесят и расходимся.
— У меня нет этих денег.
— Значит, не расходимся.
— И что ты сделаешь?
— Официальное предложение пришлю. Месяц подожду. Потом выставлю.
— Кому?
— Люди найдутся. Сейчас всё покупают, лишь бы земля.
Данила слышал разговор. Подошёл, забрал у Нины телефон.
— Тёть Ира, выставляй хоть на Луну. Я тут собственник, если что.
— Собственник, — спокойно ответила она. — Только деньги считать мама будет. Передай ей трубку.
Но Нина уже нажала отбой.
Через три дня пришло нотариальное предложение: одна вторая доля жилого дома и земельного участка, цена — 1 500 000 рублей, срок для ответа — тридцать дней.
Марина посмотрела бумаги:
— Это уже ближе к реальности. Видите, как быстро от двух миллионов к полутора спускаются. Торгуйтесь. Только не по телефону, а письменно. Я подготовлю ответ с приложением нашего отчёта и предложением 1 350 000. Если согласится — хорошо. Если нет, смотрим дальше.
Ирина не согласилась. Написала, что это несерьёзно. Через день позвонила сама.
— Ладно. Миллион четыреста пятьдесят. Ниже не пойду.
— А я выше не поднимусь.
— Поднимешься.
— Нет.
— Нина, не играй со мной. Я тоже умею ждать.
Нина сказала то, чего раньше себе не позволяла:
— Ты умеешь ждать, да. Особенно когда мы тут утки под кровать ставили и мать ночью звала Серёжу. Ты в этом чемпион.
На секунду в трубке стало тихо. Потом Ирина ответила уже не ровно:
— А ты думаешь, я не знаю, что такое ждать? Я отца хоронила, не успев на автобус. Я брата в морге опознала. Или это не считается, потому что я не жила у вас в прихожей?
Вот тут Нина и споткнулась. Это тоже было правдой. Ирина не носила судно, не мыла пол после стариков, не сидела ночами, но в морг ездила она. Серёжу тогда Нина не могла оставить одного — дома спал Данила и ничего ещё не понимал.
— Считается, — тихо сказала Нина.
— Тогда не делай из меня чудовище.
— А ты из меня квартиросъёмщицу не делай.
Они помолчали. Потом Ирина тяжело выдохнула:
— Миллион четыреста. И точка. Иначе продаю.
Марина сказала:
— Берите. Она уже почти упёрлась в ту сумму, которую суд, скорее всего, не сильно изменит. А суд — это месяцы, деньги и нервотрёпка. Плюс риск покупателя со стороны.
— У меня нет миллиона четыреста.
— Тогда ищите.
Слово было простое. Как будто не жизнь перевернуть, а сдачу в магазине дособрать.
---
В Любине жильцы съехали за неделю. Молодая пара стояла в прихожей с коробками и всё повторяла, что им предложили жильё от больницы, ближе к работе. Нина кивала, подписывала расписку за ключи и старалась не думать, что сейчас она забирает у сына не абстрактное «будущее», а совершенно конкретную квартиру с белой плитой, новым смесителем и диваном, который они выбирали вместе с Серёжей.
Тот диван они тогда купили в рассрочку. Сергей стоял посреди магазина и говорил:
— Даня потом в институт поступит, будет тут жить. Не на съёме болтаться.
— Сначала пусть говорить научится, у него только «ма» и «дай», — смеялась Нина.
— Зато направление мысли правильное.
Квартиру Нина выставила на «Авито» за 1 250 000. Риелтор, молодая, напористая, сразу сказала:
— Поставим миллион двести девяносто, будем готовы опуститься до миллиона ста восьмидесяти.
— Мне нужен миллион двести пятьдесят минимум.
— Тогда либо ждём, либо везение.
Ждать Нина не могла. Тридцать дней на предложение Ирины уже шли.
Покупатель нашёлся быстро. Мужчина с женой, оба в форме железной дороги. Зашли, всё осмотрели, открыли шкаф, спросили про трубы, соседей, счётчики и сказали:
— Миллион сто девяносто сейчас, без торга потом.
Нина стояла у стола и считала. На вкладе было двести восемьдесят шесть тысяч. Дома в конверте, где лежали деньги от аренды за последние месяцы и налоговый возврат, ещё сто семнадцать. Если продать золотые серьги, которые она носила только на школьные линейки Данилы, будет тысяч тридцать пять. Итого — миллион шестьсот с хвостом. Хватит на Ирину, на нотариуса, на пошлины, на комиссию.
Но после этого у Данилы не останется ничего, кроме дома, который он сам два раза предлагал бросить.
— Мне нужно до вечера, — сказала Нина.
Покупатели ушли. Через час позвонил Данила.
— Ты где?
— В Любине.
— Зачем?
— Квартиру продаю.
Он замолчал так надолго, что Нина отняла телефон от уха и посмотрела, не сбросился ли звонок.
— Мам, ты с ума сошла?
— А как иначе?
— Я ж тебе говорил: не надо. Переедем сюда и всё.
— А половина дома? Папина половина?
— Моя половина.
— Твоя. Тем более.
— Я не просил это покупать.
— А я и не для просьбы это делаю.
— Для чего тогда?
Нина села на край дивана, того самого, в серой обивке, и сказала честно:
— Не хочу, чтобы по отцовскому дому чужие ходили с ключами. Не хочу, чтобы ты потом приехал на могилы и ночевал у Пашки, потому что тётя Ира продала угол какому-нибудь мужику. Не хочу. Может, глупо. Но не хочу.
Данила сказал с усталостью взрослого человека, которому рано пришлось ею обзавестись:
— А я не хочу, чтобы из-за моих могил у меня своей жизни не было.
Тут у Нины внутри всё и перевернулось. Не красиво, не громко. Просто стало ясно: она уже полдороги прошла и тащит не только память, но и чужое, сыново, которое он ей не поручал.
Она всё равно сказала покупателям «да».
Подписывая аванс, Нина впервые за много лет чувствовала себя не хозяйкой положения и не жертвой, а человеком, который сам делает спорный выбор и потом не сможет свалить всё на Иру, на свекровь, на нотариуса, на закон. Это было самое неприятное.
---
Ирина приехала на сделку в светлом плаще и с той же прозрачной папкой. В нотариальной конторе снова пахло бумагой и автоматным кофе.
Марина принесла проект договора купли-продажи доли. Покупателем значился Данила Сергеевич, несовершеннолетний, в лице законного представителя Нины Алексеевны. Деньги — 1 400 000 рублей, переводом через нотариальный депозит. Нотариус ещё раз объяснила про регистрацию перехода права, про Росреестр, про то, что после сделки весь дом и участок будут оформлены на Данилу.
— На Данилу? — переспросила Ирина, глядя на Нину. — То есть себе ты не берёшь?
— А ты удивилась?
— Думаю. Просто думаю.
— Ты это редко при мне делаешь, — не сдержалась Нина.
Марина пнула её носком туфли под столом. Легко, но чувствительно.
— Коллеги, — сухо сказала нотариус. — Мы здесь не за этим.
Ирина прочитала договор до последней строки, даже про площадь участка — 912 квадратных метров. Потом сняла колпачок с ручки.
— Если я сейчас подпишу, потом никаких «я за мамой ухаживала, верните ещё» не будет? — спросила она не у нотариуса, а у Нины.
— Не будет.
— И ты не будешь Даниле рассказывать, что я его обобрала?
— Он и так всё видел.
Ирина поджала губы и поставила подпись. Длинную, с росчерком. По-настоящему впервые за всё это время у неё дрогнуло лицо. Не руки, не голос, а именно лицо.
— Знаешь, что самое мерзкое? — сказала она, убирая ручку. — Ты сейчас сидишь и думаешь, что победила.
Нина посмотрела на бумагу, где уже стояла подпись. Потом на сумму, вписанную цифрами и прописью. Потом на Данилу, который сидел на стуле слишком прямо.
— Нет, — сказала Нина. — Вот этого я точно не думаю.
Нотариус приняла документы, распечатала заявления, объяснила порядок перевода денег с депозита продавцу после регистрации. Всё было аккуратно, законно, сухо.
На выходе Ирина задержала Данилу за локоть.
— Даня.
Он обернулся.
— Что?
— Ключи от маминой комнаты я заберу потом.
— Там уже не мамина комната, — сказал он.
Ирина отпустила его локоть.
— Вот и я об этом.
Она ушла, не оглянувшись. И Нина вдруг поняла, что никакого большого скандала, которого она боялась неделями, так и не случилось. Всё закончилось бумагами. Как в поликлинике карту закрыли.
---
Деньги от продажи любинской квартиры пришли на следующий день. Нина перевела недостающее на депозит, забрала из ломбарда бумажку за серьги, которые успела заложить по привычке считать с запасом, и поехала домой с пустой сумкой. Раньше в ней лежала отдельная папка на Данилину квартиру: копия свидетельства, договор с жильцами, квитанции, фотографии после ремонта.
На кухонном столе лежали две вещи: школьный черновик Данилы и новый цилиндр для входного замка, купленный ещё неделю назад. Данила был на репетиторстве. В доме стояла та особая тишина, которая бывает после длинной болезни и длинной ссоры, когда уже некого звать и не с кем выяснять.
Нина прошла в комнату Валентины Петровны. На тумбочке всё ещё лежал её гребень с двумя выпавшими зубцами, крем для рук и скомканный платок. Нина собрала это в пакет, аккуратно. Потом сняла с верхней полки шкафа пустую жестяную коробку из-под чая, куда раньше складывала бумажки «на Даню»: расписки по аренде, банковские выписки, копии чеков на ремонт в любинской однушке. Коробка была почти пустая. Нина постояла с ней в руках, закрыла крышку и убрала обратно.
В прихожей на косяке по-прежнему синела жирная цифра **2**. Та самая, что нацарапал оценщик, деля комнаты по плану.
Нина принесла из кухни тазик, намочила губку и встала на табуретку. Краска не сходила, только расползалась пятном. Тогда она взяла жёсткую сторону губки, прижала сильнее и начала тереть снова. Потом спустилась, достала из пакета новый замок, вставила цилиндр в дверь и закрутила винт отвёрткой. Старый цилиндр завернула в газету, отнесла к ведру и вернулась к косяку.
Тёрла до тех пор, пока синева с него не перешла ей под ногти.