Когда собрались вспомнить Аркадия Петровича, я впервые увидела Романа. Он пришел без цветов, зато с женой, тонкой, угловатой блондинкой, которая оглядывала квартиру так, будто прикидывала, куда поставить свою мебель.
Аркадий Петрович приходился мне двоюродным дядей, но был ближе родного отца. Последние годы я проводила у него каждый вечер, варила ему кашу на воде, меняла постельное, поливала его фиалки на подоконнике. Он оставил мне квартиру по завещанию, и нотариус подтвердил все еще при его жизни.
Кто-то из соседей, видимо, сообщил родственникам, что Аркадия Петровича больше нет, и приехал Роман, сын его сестры. Аркадий Петрович при мне никогда о нем не говорил.
Роман пришел без звонка. Жена его Злата шла следом, прижимая к себе сумочку с блестящей застежкой. На Злате была обтягивающая водолазка и выражение лица человека, который пришел по делу.
Роман – широкий, приземистый, в вытянутом свитере – прошелся по комнатам, щурясь на стены, потрогал батарею, заглянул в ванную комнату. Потом сел в кресло Аркадия Петровича, даже не спрашивая разрешения, и сказал:
– Ну, Инна, надо нам решить. С квартирой не все так просто.
Злата кивнула, села на диван, достала телефон. Мне хотелось сказать что-нибудь резкое, но вместо этого я опустила глаза, как обычно, когда нервничала.
Злата тем временем поднялась с дивана, прошлась по комнате и остановилась у окна.
– Тут побелено неровно, – заметила она, водя пальцем по потолку. – И обои вздулись. Вот тут, у окна.
Я белила этот потолок сама летом, пока дядя болел и не вставал с кровати. Обои я тоже клеила, выбирала в магазине по образцам, дядя ткнул пальцем в бежевые с мелким рисунком.
– Эти, – сказал он, – они спокойные.
– Квартира моя по завещанию, – сказала я, не поднимая глаз. – Нотариус все оформил.
Роман хмыкнул, поднялся из кресла, одернул свитер. Злата убрала телефон, но перед уходом бросила Роману вполголоса:
– Комнат-то всего две, но ничего, разберемся.
Они ушли, а я села в кресло дяди и подтянула колени к груди. Так и просидела минут сорок, не зная, что мне делать дальше.
Потом я вышла вынести мусор и столкнулась в подъезде с соседкой Клавдией Ильиничной, та возвращалась из магазина.
– Держись, Инна, – сказала она, перехватывая пакет с продуктами поудобнее. – Сейчас налетят стервятники.
Я кивнула.
Роман пришел снова дней через десять. На этот раз Злата принесла рулетку, обычную, строительную, желтую. Она ходила по комнатам, вытягивала ленту, бормотала цифры, а потом записывала их в блокнот с пружинкой.
Роман тем временем вышел на балкон. Я услышала его голос, густой, уверенный, как у человека, который привык, чтобы слушали:
– Бедный дядя, конечно. Она при нем жила, ухаживала, конечно, не спорю. Но квартира-то не ее. Семейная квартира. Я его родной племянник. А она кто? Племянница двоюродная. Считай, что никто.
Я слышала каждое его слово. Соседи молчали, но я знала, что они слушают. В этом доме стены тонкие, а уши внимательные.
Злата тем временем подошла к книжному шкафу, провела пальцем по корешкам.
– Книги тоже семейные, – сказала она деловито. – Мы их заберем. И сервиз вон тот, в серванте, тоже наш. И ваза.
Она открыла блокнот на чистой странице и стала писать: сервиз, ваза, книги, ковер, настенные часы. Выводила слова аккуратным почерком, и мне казалось, что она описывает не вещи, а мою жизнь, предмет за предметом, строчка за строчкой.
– Здесь нет ни одной вещи, которую вы ему подарили, – сказала я. – Ни одной. С чего бы все тут было ваше?
Злата дернулась, но промолчала. Роман появился в комнате, сунув руки в карманы.
– Инна, ты не горячись. Мы по-хорошему. Мы же родня.
– Родня, – повторила я. – А где вы оба были, когда он болел? Когда я ему кашу варила? Когда ночами не спала, потому что ему плохо было?
Роман проигнорировал мой вопрос. Он прошел в прихожую и натянул куртку. Перед уходом обернулся и сказал негромко, но так, чтобы я расслышала:
– Квартира будет нашей.
Вечером я вышла за хлебом и на лестнице услышала голос Клавдии Ильиничны, она разговаривала с кем-то этажом ниже:
– А что она молчит-то? Я б давно выгнала. Ходят тут какие-то... Аркадий Петрович, пусть земля ему будет пухом, этого Рому видеть не хотел. Ни разу не приходил, ни разу!
Я остановилась на ступеньке. Мне стало стыдно за себя. За то, что соседка через стенку оказалась смелее меня.
Ночью, уже в кровати, я впервые подумала: «А если просто не открыть дверь?»
Прогнала мысль, перевернулась на другой бок. Но она не ушла, осталась где-то рядом.
Несколько дней спустя Роман явился с двумя большими сумками, синими, на молниях, с которыми ездят на рынок. Злата следом несла сумку поменьше.
– Мы пока поживем тут, – объявил Роман, ставя сумки в прихожей. – Пока разберемся. Комната дяди все равно пустая, правильно? Ну и вот.
Возразить я не смогла. А ближе к вечеру Роман набрал кого-то, вышел на балкон, и я услышала:
– Дядя был не в себе последнее время. Старенький, больной. Она при нем крутилась, а он возьми и подпиши все, что она ему подсунула. Ну и все.
Я была в гостиной, а Злата уже раскладывала свои вещи в комнате дяди. Мне нужно было что-то делать, но я не знала что.
На автомате я подошла к книжному шкафу. Злата в прошлый раз сказала: книги семейные, заберем. Опять же, на автомате я стала снимать книги с полки, одну за другой, стряхивать пыль. Чехов, Паустовский, справочник по садоводству, какой-то детектив с оторванной обложкой.
Между страницами Паустовского лежал сложенный вчетверо тетрадный листок. Почерк дяди, мелкий, с наклоном вправо, буквы ложились ровно, несмотря на возраст. Я узнала бы его из тысячи.
«Инночка, ты одна была мне как дочь. Ромку не пускай, он только за квартирой придет. Знаю я эту породу. Ты живи спокойно, я тебе все оставил не зря».
Листок был желтый, тетрадный, в клеточку. Дядя, наверное, написал его давно, когда еще мог сидеть за столом и держать ручку твердо. Почему не отдал мне, не сказал о письме? Да бог его знает, может, написал и забыл…
Но мне стало ясно: он знал. Он знал, что Роман придет, знал даже зачем. И знал, что я буду стоять посреди квартиры, опустив глаза от безысходности.
Я аккуратно сложила листок и положила его в карман.
Потом пошла в прихожую. Взяла первую синюю сумку и вынесла на лестничную площадку. Вернулась за второй, потом за сумкой Златы.
На площадке стояла Клавдия Ильинична и наблюдала за моими действиями. Тут хлопнула балконная дверь, Роман влетел в квартиру, подскочил ко мне и заревел:
– Ты что делаешь?!
– Аркадий Петрович знал тебе цену, – сказала я и достала листок из кармана.
Я прочитала записку вслух. Я смотрела прямо на Романа и видела, как он щурится, уже не прицельно, а растерянно, будто ему попало что-то в глаза.
– Это... Это ничего не значит, – сказал он, отступая на шаг. – Бумажка какая-то...
– Это не бумажка, – сказала Клавдия Ильинична с площадки. – Это Аркадий Петрович. Я его почерк знаю, он мне рецепт варенья из крыжовника таким же почерком писал. И ты, Рома, к нему ни разу не приходил. Ни разу. Я через стенку живу, мне все-все видно.
Злата выглянула из комнаты, увидела пустой коридор, сумки на лестнице, Клавдию Ильиничну в дверях, меня с листком и взяла Романа за рукав.
– Пойдем, – сказала она тихо.
Я подождала, пока они подберут сумки, сложила записку и убрала в карман кофты.
– Вот и все, – подумала я.
Но это было не все. Роман развил бурную деятельность, нашел каких-то родственников, попытался подать на меня в суд, но закон был на моей стороне. Только после этого он успокоился.
К весне фиалки на подоконнике зацвели. Я сделала уборку, обновила шторы, а на полку поставила дядину фотографию – ту, где он улыбается, прищурившись от солнца на даче.
Я уверена, что дядя поддержал бы меня, ведь я была права?