— Алис, ну чего ты в эти грядки вцепилась, как будто там клад Колчака зарыт? — Миша аккуратно отодвинул тарелку с остатками рагу и вытер губы салфеткой. — Апрель на дворе, земля еще холодная, а ты уже рассадой всё подоконники заставила. Даже света в комнате нет, сплошные джунгли Амазонки в стаканчиках из-под сметаны.
Алиса посмотрела на мужа поверх очков. Взгляд у неё был такой, каким обычно смотрят на человека, предложившего в разгар зимы переплыть Волгу в ластах. Мудрый, слегка усталый и бесконечно ироничный.
— Миша, во-первых, это не джунгли, а элитные томаты «Бычье сердце». А во-вторых, если я в грядки не вцеплюсь, то мы зимой будем магазинную пластмассу жевать. Ты же сам в феврале кричал, что огурчик с грядки под картошечку — это божья роса.
— Роса-то роса, — вздохнул Миша, заерзав на стуле. — Только мама вчера звонила. Нина Аркадьевна, знаешь ли, в печали. У неё старая «Лада» совсем рассыпается. Вчера ручка двери в руках осталась, когда она в поликлинику собралась. Стоит теперь машина во дворе, как памятник бесхозяйственности. Маме транспорт нужен, а денег у неё — кот наплакал.
Алиса медленно встала, взяла тарелку и подошла к раковине. Вода зашумела, смывая жирный соус. Она чувствовала, к чему клонит её благоверный. Это классический маневр «заход с фланга», отработанный годами брака.
— И что ты предлагаешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Мне пойти в переход с гармошкой встать? Или Любе с Пашей объявить, что университет подождет, пора на стройку?
— Ну зачем ты так сразу, — засуетился Миша, подходя к ней. — Ты же сама говорила, что мы на дачу в прошлом году всего три раза съездили. Шашлык один раз пожарили, и то дождь пошел. Дача — это пассив. Налоги плати, взносы в кооператив плати, забор вечно падает. Продадим мы её, Алис. Как раз хватит маме на приличную иномарку, бэушную, конечно, но крепкую.
Алиса выключила воду. В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая только тиканьем часов и мерным жеванием Паши, который зашел на кухню, не вынимая наушников из ушей. Паша в свои двадцать лет обладал удивительной способностью поглощать еду в любых условиях, игнорируя семейные бури.
— Значит, дачу продать? — Алиса повернулась и оперлась о столешницу. — Ту самую, которую мой отец строил? Где каждый кирпич знает, сколько я слез пролила, когда меня там в детстве крапивой стегали? Где у нас Люба первые шаги сделала, аккурат в куст крыжовника?
— Ой, только не надо вот этого кинематографа, — отмахнулся Миша. — «Судьба человека», часть вторая. Папа твой строил, а мы мучаемся. В апреле там грязи по колено, в июле комары размером с воробья. А маме машина — это жизнь. Ей на рынок надо, в аптеку, к подругам.
— К подругам — это святое, — хмыкнула Алиса. — Без Нины Аркадьевны на девичнике в семьдесят лет жизнь в городе остановится. А то, что я там каждый куст смородины по имени знаю — это так, издержки производства.
В этот момент в кухню вплыла Люба. В свои восемнадцать она выглядела как ожившая реклама средств против сна: бледная, с пучком на голове и в огромном худи, которое могло бы скрыть небольшую семью беженцев.
— Мам, а где мои кроссовки белые? — спросила Люба, ковыряясь в холодильнике в поисках йогурта.
— В коридоре под тумбочкой, где ты их бросила, — ответила Алиса. — И кстати, папа хочет дачу продать, чтобы бабушке машину купить. Что скажешь?
Люба замерла с йогуртом в руке.
— Дачу? А где я буду летом селфи делать на фоне заката? В пыльном городе? Нет, я против. И вообще, бабушка водит как камикадзе. Ей не машину надо, а абонемент на такси. Дешевле выйдет.
— Вот видишь! — Миша победно поднял палец. — Молодежь мыслит прагматично. Абонемент на такси — это тоже деньги. А машина — это актив.
— Машина — это пассив, Миша, — отрезала Алиса. — Она бензин ест, страховку требует и масло в ней надо менять чаще, чем ты носки переодеваешь. А дача — это земля. Она только дорожает. Тем более в апреле, когда все дачники активизируются, как подснежники после спячки.
Миша насупился. Он был из тех мужчин, которые если вбили себе в голову «благую цель», то будут сверлить её до победного конца. Нина Аркадьевна умела петь в уши сыну так виртуозно, что любой оперный певец позавидовал бы. «Мишенька, деточка, — шептала она по телефону, — я вчера опять пешком до магазина шла, так ноги разболелись, думала, прямо на тротуаре и останусь. А соседке сын «Тойоту» купил, так она теперь королевой ездит».
— Алис, ну давай без иронии, — Миша попытался обнять жену за плечи. — Мама — пожилой человек. Ей комфорт нужен. Мы всё равно там только пашем. У тебя спина потом неделю не разгибается, ты на мазях разоряешься больше, чем на семенах.
— Спина у меня не разгибается, потому что кто-то обещал грядки вскопать еще в прошлом мае, а сам пролежал на диване, изучая курсы валют, — напомнила Алиса, ловко выскальзывая из объятий. — Ты за электричество на даче долг закрыл? Триста рублей висело с осени.
— Закрою, закрою... С продажи и закрою! — Миша зацепился за надежду. — Понимаешь, я уже и покупателя присмотрел. Коллега по работе, Савельев, давно дачу ищет. Готов наличкой отдать. Сумма хорошая, как раз хватит на ту «Ниссан Микру», о которой мама грезит. Она маленькая, парковать удобно.
— «Микра» для Нины Аркадьевны? — расхохоталась Алиса. — Да она в неё со своими мешками рассады и узлами шмоток, которые она вечно возит «на всякий случай», просто не влезет. Это будет не машина, а консервная банка с сюрпризом.
— Ничего ты не понимаешь в женском счастье, — обиделся Миша. — Мама уже и цвет выбрала. Серебристый. Чтобы грязь не так видно было.
Паша, доев рагу, вытащил один наушник.
— Пап, а если ты дачу продашь, куда мы старый диван денем? Который в гараже стоит? Мама сказала, его на дачу надо отвезти.
— На свалку! — рявкнул Миша. — Всё на свалку! Начинаем новую жизнь. Без сорняков и колорадских жуков.
Алиса посмотрела на него со смесью жалости и азарта. Она знала Мишу двадцать пять лет. Он был хорошим мужем, верным, непьющим (если не считать рюмку настойки по праздникам), но абсолютно ведомым своей матерью. Нина Аркадьевна была женщиной стальной закалки, из тех, кто может остановить коня на скаку и заставить его извиниться.
— Хорошо, Миш, — вдруг спокойно сказала Алиса. — Если ты так решил, давай обсудим. Но у меня есть условие.
Миша просиял. Его глаза заблестели, как новые монеты.
— Какое условие? Всё выполню!
— Завтра мы едем на дачу. Последний раз. Нужно забрать ценные вещи, слить воду из системы, если она там осталась, и вообще — попрощаться. И Нину Аркадьевну возьмем. Пусть посмотрит, от чего мы отказываемся ради её комфорта.
— Согласен! — Миша чуть не запрыгал. — Мама с удовольствием прокатится. Весна, свежий воздух. Она как раз хотела фиалки свои перевезти из квартиры, говорит, им там тесно.
— Вот и отлично, — Алиса улыбнулась той самой улыбкой, от которой у опытных людей холодеет в животе. — Завтра в девять утра старт. Дети, вы тоже едете. Будете помогать грузить «ценные вещи».
— Ма-ам, ну у меня курсы! — заныла Люба.
— Курсы по развитию мелкой моторики при сборе старого хлама? — уточнила Алиса. — Обойдешься один день. Это исторический момент. Мы продаем родовое гнездо.
Субботнее утро встретило их типичной апрельской погодой: солнце светило ярко, но грело исключительно для вида, а ветер так и норовил забраться под куртку. Возле подъезда их уже ждала Нина Аркадьевна. Она стояла, окруженная тремя огромными сумками в клеточку и ведром с какими-то черенками.
— Ой, Мишенька, Алисочка, — запричитала она, когда машина подкатила к тротуару. — Еле дотащила. Спина прямо отваливается. Скорей бы уже на колёса сесть, а то я как бурлак на Волге.
— Мам, зачем столько вещей? — удивился Миша, открывая багажник. — Мы же только посмотреть едем.
— Как это — зачем? — возмутилась свекровь. — А если там холодно? Я вот плед взяла, сапоги резиновые, вдруг грязь. И фиалки мои, они нежные, их на сквозняке нельзя.
Алиса, сидевшая на переднем сиденье, молча наблюдала за процессом погрузки. Багажник «Киа» заполнился моментально. Паша и Люба ютились на заднем сиденье, прижатые сумками Нины Аркадьевны.
— Ну, поехали с богом, — вздохнула свекровь, усаживаясь посередине между внуками. — Алис, а ты чего такая молчаливая? Небось, жалко дачу-то? Понимаю. Но надо смотреть правде в глаза: возраст, здоровье... Нам с тобой, девонька, уже не до копания в земле. Нам покой нужен.
— Покой нам только снится, Нина Аркадьевна, — отозвалась Алиса. — Я вот думаю, как вы на «Микре» будете по нашей проселочной дороге ездить. Там после дождя даже тракторы сомневаются в смысле бытия.
— Ой, да я аккуратненько, по краешку, — отмахнулась та. — Главное — независимость!
До дачи ехали долго. Пробки на выезде из города в апреле — это такая же неизбежность, как налоги. Миша нервничал, сигналил каким-то дачникам на старых «Жигулях», груженных рассадой по самую крышу.
— Смотри, Миша, — кивнула Алиса на соседа по потоку. — Люди к сезону готовятся. Души вкладывают.
— Безумству храбрых поем мы песню, — пробормотал Миша. — Рабы земли.
Наконец, свернули на грунтовку. Машину начало подбрасывать на ухабах. Нина Аркадьевна ойкала на каждой яме, прижимая к себе ведро с фиалками.
— Ох, мамочки, — стонала она. — Что ж тут за дорога такая? Хуже, чем после бомбежки.
— Так апрель же, — меланхолично заметила Алиса. — Земля дышит, асфальт уходит в теплые края. Миш, ты поглубже бери, там справа яма была в прошлом году, её еще никто не засыпал.
Когда они, наконец, затормозили у ворот с облупившейся зеленой краской, вид у дачи был сиротливый. Серый домик с мансардой, голые ветки яблонь, остатки прошлогодней листвы. На участке кое-где еще лежал почерневший снег.
— Ну вот, — Миша вышел из машины и потянулся. — Приехали. Красота! Сейчас быстро всё соберем и домой.
— Быстро не получится, — Алиса вышла следом и вдохнула сырой, пахнущий прелой землей воздух. — Там в подвале, кажется, вода стоит. И замок на сарае заржавел. Паша, бери инструменты.
Нина Аркадьевна выбралась из машины с грацией раненого лебедя.
— Ох, сыро как... — она брезгливо посмотрела на свои ботинки, которые тут же покрылись слоем жирной подмосковной грязи. — Мишенька, подсоби мне.
Следующие два часа превратились в увлекательный квест «найди то, не знаю что». Алиса планомерно открывала шкафы, вытаскивая старые шторы, алюминиевые кастрюли и стопки газет десятилетней давности.
— Это всё Савельеву не нужно, — командовала она. — Грузите в машину.
— Алис, куда? — взмолился Миша. — У нас багажник занят мамиными сумками!
— Значит, ставьте в салон. Люба, подержишь на коленях коробку с посудой. Там сервиз «Мадонна», мама дарила на свадьбу, нельзя бросать.
Нина Аркадьевна, усевшись на веранде на единственный сухой стул, руководила процессом.
— Вы забор-то посмотрите! — кричала она. — Соседский пес опять под ним лаз прорыл. Если продавать, надо заделать, а то цену скинут.
— Зачем заделывать, если продаем? — бурчал Паша, таща тяжелый ящик с инструментами. — Пусть новый хозяин мучается.
— Так нельзя, — строго сказала Алиса. — Надо по-человечески. Миш, иди помоги сыну забор подпереть. Там бревна в углу лежали.
Пока мужчины возились на улице, Алиса заварила чай на старой электроплитке. Запах дешевого чая в пакетиках и старого дерева создал ту самую атмосферу, от которой щемило сердце. Но она держалась. У неё был план.
— Нина Аркадьевна, идите чай пить, — позвала она. — Согреетесь.
Свекровь зашла в дом, озираясь.
— Тесновато тут у вас всё-таки... И пахнет... Мышами, что ли?
— Это запах истории, — улыбнулась Алиса. — Садитесь. Расскажите, как вы планируете на «Микре» в магазин ездить. Там же парковка у рынка всегда забита.
— Ничего, я прорвусь, — бодро ответила та, прихлебывая чай. — Я в молодости на мотоцикле с люлькой ездила, неужто с иномаркой не справлюсь? Главное — комфорт. А то всё пешком да на автобусе. Ноги-то не казенные.
— Это верно, — согласилась Алиса. — Только вот незадача. Савельев-то, покупатель наш, он ведь дачу берет под снос. Хочет тут коттедж строить, с бассейном.
Миша, зашедший в этот момент в дом, застыл в дверях.
— Под снос? Как под снос? Он мне говорил — помидоры сажать будет...
— Вчера передумал, — не моргнув глазом, соврала Алиса. — Позвонил мне вечером, говорит: «Алиса Юрьевна, вы не обижайтесь, но домик ваш — рухлядь. Я его трактором сровняю, а яблони вырублю, они тень на будущий корт бросают».
В комнате стало тихо. Даже Люба, жевавшая печенье, перестала хрустеть. Нина Аркадьевна поставила кружку на стол.
— Яблони вырубить? — переспросила она. — Те самые, которые «Белый налив»? Которые мы вместе с твоим отцом, Алис, сажали, когда вы еще только поженились?
— Они самые, — вздохнула Алиса. — И кусты смородины — под бульдозер. Савельев говорит, сейчас в моде газон и туи. А ягоды он в супермаркете купит.
Нина Аркадьевна медленно поднялась со стула. Её лицо, до этого выражавшее предвкушение автомобильного счастья, начало меняться. На нем отразилась сложная гамма чувств: от возмущения до священного гнева.
— Трактором? Мой «белый налив»? — голос её задрожал. — Да он хоть знает, сколько лет я эти деревья выхаживала, когда вы в отпуска уезжали? Я их от зайцев обматывала, я их подкармливала!
— Мам, ну чего ты... — попытался вставить Миша. — Мы же продаем. Какая разница, что он там сделает? Зато у тебя машина будет. Серебристая. С кондиционером.
— Да в гробу я видела этот кондиционер! — вдруг взорвалась Нина Аркадьевна. — Если он мои яблони тронет, я ему этот корт лично в асфальт закатаю! Мишка, ты кого в покупатели выбрал? Варвара? Бездуховного типа?
Алиса незаметно подмигнула детям. Те сидели, боясь дыхнуть.
— Ну а что делать, — вкрадчиво продолжала Алиса. — Зато деньги хорошие. И вам, Нина Аркадьевна, легко будет. Никаких грядок, никаких забот. Сиди себе в машине, катайся. А яблочки... ну, купим мы вам яблочек. Польских. Глянцевых. Они красивые, правда, на вкус как мочалка, но зато без червяков.
Свекровь посмотрела на Алису так, будто та предложила ей продать душу дьяволу в обмен на скидочную карту в аптеку.
— Польские? — прошипела она. — Мне? После моих-то медовых? Ты, Алис, совсем уже со своим реализмом... Миша! Слушай мой приказ. Никакой продажи Савельеву не будет.
— Мам, ты чего? — Миша схватился за голову. — Ты же сама вчера... Ты же ручку от двери показывала! Ты же плакала!
— Мало ли что я показывала! — отрезала Нина Аркадьевна. — Ручку приклеим. Машину починим. На крайний случай — буду на автобусе ездить, для здоровья полезно. Но дачу под снос я не отдам. Это... это память! Это воздух!
Она вышла на веранду и начала неистово выгружать свои сумки обратно на крыльцо.
— Паша! Люба! Тащите вещи назад в дом! Никуда мы не уезжаем. Алис, доставай рассаду, которую я в ведре привезла. Будем сажать. Земля холодная? Ничего, под пленку пойдет!
Миша стоял посреди кухни, глядя то на жену, то на мать, и вид у него был совершенно потерянный.
— Но как же... А деньги? А Савельев? Я же обещал...
— Скажешь, что жена передумала, — Алиса подошла к нему и ласково поправила воротник куртки. — Свали всё на меня. Скажи: «Баба взбрыкнула, ничего не могу поделать». Мужчины так всегда делают, когда не знают, как выкрутиться.
— Алис, ты это специально, да? — Миша прищурился, в его глазах наконец-то блеснула догадка. — Про снос? Про корт?
— Почему специально? — Алиса невинно захлопала ресницами. — Савельев действительно любит теннис. А я просто обрисовала перспективы. Ну что, идем забор чинить? А то соседский пес, говорят, уже на нашу смородину засматривается.
Вечером, когда усталые, но на удивление довольные дети уже спали в своих комнатах, а Нина Аркадьевна в мансарде увлеченно расставляла фиалки, Алиса сидела на крыльце и смотрела на апрельское небо. Звезды были колючими и яркими.
— Знаешь, — Миша присел рядом, протягивая ей кружку с горячим чаем. — А ведь она права. Какой там нафиг «Ниссан»... Тут у нас вон, простор. И яблони действительно жалко.
— То-то же, — хмыкнула Алиса. — Мужчины — они как дети. Им бы всё в игрушки играть, в железки. А земля — она тишину любит. И труд.
Она сделала глоток чая и улыбнулась. Первая битва за дачный сезон была выиграна блестяще. Но она знала, что это только начало. Впереди был май, борьба с сорняками и извечный конфликт на тему «сколько навоза покупать в этом году».
— Слушай, — Миша вдруг замер. — А ты слышала? В сарае что-то звякнуло.
Алиса прислушалась. Из темноты сада донесся странный скрежет, как будто кто-то пытался провернуть заржавевший ключ в замке. Но замок они так и не починили...
— Пойду посмотрю, — Миша встал, прихватив фонарик.
— Стой, — Алиса схватила его за руку. — Смотри туда, у калитки.
В свете луны у самого входа на участок маячил чей-то силуэт. Это был не Савельев и точно не соседский пес. Незнакомец держал в руках что-то длинное, подозрительно похожее на лопату, и оглядывался по сторонам с таким видом, будто искал не клад, а место для сокрытия улик.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение...