Баба Тоня считала кур каждое утро, как другие люди считают деньги после пенсии. Шесть мисок. Шесть рыжих спин. Шесть знакомых клювов у корыта.
Она по привычке считала их пальцем, двигая им в воздухе от одной к другой. И в то утро на шестой курице палец вдруг уткнулся в пустоту.
Она пересчитала ещё раз.
Потом третий.
Нет, не померещилось. Пеструхи не было.
На траве у калитки лежало серое перо, а на верхнем гвозде забора болтался крошечный синий лоскуток. Баба Тоня прищурилась, подцепила его ногтем и ничего не сказала. Только запахнула куртку поверх ночнушки покрепче.
Из-за сарая сипло откашлялся петух. Остальные куры смотрели на хозяйку с тем невозмутимым видом, какой бывает у птиц и очень пожилых людей: мол, жизнь тяжёлая, но суетиться всё равно поздно.
– Пеструха, – негромко позвала Антонина Павловна. – Ну давай. Выходи, артистка.
Тишина.
Тогда она выпрямилась и произнесла уже не курице, а самой себе:
– Украли. Как пить дать украли.
***
Через полчаса у колодца стоял Петрович. В фуфайке, накинутой на майку, и с лицом человека, которого подняли не просто рано, а без уважительной причины.
– Может лиса? – спросил он без надежды.
– Лиса в тельняшке через забор не лазит, – ответила баба Тоня и показала синий лоскуток. – И каблук у неё не стоптан наружу.
Петрович наклонился к мокрой земле у калитки, рассматривая след, оставленный на сырой земле. Затем почесал седой ус.
– Ну… похоже на сапог.
– А я о чём.
– Это ещё не доказательство.
– И не надо мне пока доказательство. Мне надо, чтобы дурак сам сознался.
Петрович поднял голову.
– Ты на кого думаешь?
Баба Тоня посмотрела в сторону третьей улицы.
– Думаю я на Витька Самохина. Он вчера возле магазина крутился, глазом в мой двор стрелял. И тельняшка у него как раз синяя, вся на локтях вытянутая.
– А если не он?
– Ну а кто ещё? Больше некому.
Она сунула лоскуток в карман и взяла свою ореховую палку. Ту самую, которой однажды прогнала со двора лжегазовщика. Палка была вещь уважаемая. Но в этот раз нужна была не она.
Нужна была голова.
– Петрович, – сказала баба Тоня, – пойдём-ка к магазину.
– Зачем?
– За правдой. Где ж её ещё искать.
***
У магазина уже маячила Зинаида Михайловна в халате с лимонами. В одной руке кружка, в другой телефон. Вид у неё был такой, будто она пришла не за хлебом, а на премьеру.
– Ой, Тоня, а что это ты с утра такая? – протянула она. – Лицо у тебя какое-то не мирное.
– Да курицу у меня ночью увели, – спокойно сказала баба Тоня. – Пеструху.
– Да ну?
– Вот тебе и „ну“. Только вор, видать, не знает, что я её третий день синим порошком лечу.
Петрович даже кашлянул от неожиданности.
Зинаида мигом поставила кружку на подоконник киоска.
– Каким таким порошком?
– Таким, после которого мясо лучше не использовать. Неделю, не меньше. А если тронешь раньше, там и кастрюля посинеет, и тот кто это будет есть.
Петрович медленно повернул голову к бабе Тоне. Но промолчал. Он уже понял, что спектакль только начинается.
Зинаида округлила глаза.
– Тонь, это правда что ли?
– А мне врать зачем? Я ж не вора предупреждаю.
У Зинаиды даже плечи дрогнули от удовольствия. Она любила новости не сами по себе, а в развитии.
– Ой, – выдохнула она. – Ну всё. Если он об этом узнает, он же теперь спать нормально не сможет.
– Это уж как совесть позволит, – отрезала баба Тоня.
И ушла.
А слух остался.
Он пошёл гулять по посёлку легко, будто только и ждал, когда его выпустят. Сначала до Куприяновых, потом до тёти Лиды через дорогу, потом до мужиков у мастерской. К обеду уже полулицы знало, что у бабы Тони пропала не просто курица, а курица „с сюрпризом“.
Это и было нужно.
***
Днём Витёк Самохин попался бабе Тоне сам. Шёл мимо магазина, руки в карманах, походка развязная, а глаза всё равно бегают. На нём была та самая тельняшка. Только на боку, под мышкой, не хватало маленького лоскута.
Баба Тоня ничего не сказала.
Только посмотрела на него пристально.
Витёк первым отвёл взгляд.
– Чего? – буркнул он.
– Да ничего, Витенька. Иди.
– Ну и иду.
– Иди-иди. Пока бульон не закипел.
Он споткнулся почти на ровном месте, ошалело посмотрел на бабу Тоню и затем быстрым шагом направился домой.
Петрович, который стоял у колонки и слышал их разговор, потом только крякнул.
– Тонь, ты его сейчас так напугала, что он, гляди, ночью сам курицу назад принесёт.
– На это и расчёт.
– А если зарубил уже?
Баба Тоня посмотрела на свой двор.
– Если зарубил, будет прятаться. А если пожадничал и решил до вечера подержать, чтобы потом тихо сварить, тогда принесёт. Он же трусливый. И жадный. На таких крик не действует. На таких действует страх опозориться.
Петрович уважительно кивнул. В таких делах баба Тоня понимала больше участкового.
***
К вечеру стало тихо. Собаки лениво перебрёхивались за огородами, с речки тянуло сыростью, а на лавочке у калитки баба Тоня чистила картошку так спокойно, как будто и не ждала ничего.
Рядом сидел Петрович.
Чуть поодаль, у своих ворот, будто случайно возилась Зинаида Михайловна. Слишком уж долго возилась. Ясно было, что домой она не уйдёт ни за что на свете.
– Тонь, а никакого порошка ведь не было? – шёпотом спросил Петрович.
– Был.
– Да ладно?
– Синька бельевая в банке стояла. Я на неё утром посмотрела и решила, что сегодня она поработает сывороткой правды.
Петрович зажал рот ладонью и тихо затрясся от смеха.
– Страшный ты человек, Тоня.
– Не страшный. Опытный.
Стемнело.
В окнах через дорогу загорелся свет. Потом погас в одном доме, в другом. Посёлок делал вид, что ложится спать. Но это был тот самый деревенский сон, когда каждый вслушивается в то, что происходит на улице.
Часов в одиннадцать скрипнула калитка с дальней стороны улицы.
Зинаида, не поворачивая головы, едва различимо приподняла кружку. Мол, пошёл процесс.
Баба Тоня положила нож на лавку.
– Идёт, – шепнул Петрович.
***
Сначала показалась кастрюля. Большая, алюминиевая, с крышкой набекрень. Потом руки. Потом и сам Витёк. По тому, как он придерживал крышку, было ясно: он всерьёз надеялся донести Пеструху тихо.
Однако у Пеструхи было иное мнение. Она требовательно толкалась в кастрюле.
Живая.
Злая.
И явно не согласная на возвращение без объяснений.
Витёк подошёл к калитке, оглянулся, приоткрыл щель и попытался просунуть кастрюлю во двор.
Но Пеструху уже было не остановить.
Изловчившись, она выпрыгнула из кастрюли, отбросив с грохотом крышку и попутно хлопнув крыльями Витька по лицу.
А потом заорала.
Не кудахнула, не пискнула, а именно заорала – с обидой, с яростью, с полным правом потерпевшей стороны.
В ту же секунду в трёх окнах вспыхнул свет.
***
– Ой, батюшки! – раздался голос Зинаиды. – Никак возврат товара пошёл!
Витёк дёрнулся, попытался схватить курицу снова, наступил в темноте в лужу, поскользнулся и сел прямо в грязь. Кастрюля отлетела к столбу.
Пеструха, взъерошенная и счастливая, стрелой влетела во двор бабы Тони.
Тихо сделать возврат не получилось.
Из калиток начали выходить люди.
Куприянов с фонарём.
Тётя Лида в кофте поверх ночной рубашки.
Даже солдат-срочник, который приехал к матери на побывку, выглянул через улицу и, увидев Витька с кастрюлей, только тихо присвистнул.
Баба Тоня медленно поднялась с лавки.
– Витенька, – сказала она так ласково, что Петрович рядом даже откашлялся. – Это ты мне курочку возвращаешь и уже передумал синее мясо есть?
По улице пробежал смех.
Витёк встал, весь в мокрой глине, и заморгал.
– Баб Тонь… я не крал. Я это… нашёл её.
– Прям вместе с кастрюлей нашёл?
– Ну… она у меня во дворе оказалась.
– В кастрюле?
Кто-то хрюкнул.
Зинаида уже не скрывалась. Смеялась в голос, прижав кружку к груди.
– А крышку зачем взял, Витёк? Чтоб навар крепче был? – крикнул кто-то из темноты.
Он открыл рот. Закрыл.
Потом, видимо, понял, что любая следующая его фраза сделает только хуже.
И сделал самое умное из всего, что можно сделать в такой момент - замолчал.
***
Пеструха тем временем уже стояла у кормушки и торопливо клевала зерно, как будто хотела компенсировать тем самым моральный ущерб. На левой лапке у неё болтался обрывок бечёвки. Видно, Витёк держал её до вечера в сарае и всё ещё надеялся, что обойдётся.
Не обошлось.
Баба Тоня подошла к калитке, подняла с дороги кастрюлю и стряхнула с неё грязь.
– Вещь хорошая, – сказала она. – Пригодится.
– Тонь, ты заявление-то писать будешь? – спросил кто-то.
Она посмотрела на Витька. Тот стоял красный, грязный и уже совсем не похожий на человека, который ещё утром мог кому-то хамить.
– А зачем? – спокойно ответила баба Тоня. – У меня тут свидетелей больше, чем у суда бумаг.
Петрович снова крякнул.
Зинаида добавила:
– И память у нас хорошая. Долгая.
Люди снова засмеялись, но уже не громко, а с тем особым деревенским удовольствием, когда всё главное и так ясно.
Витёк наклонился, хотел поднять крышку от кастрюли, но баба Тоня опередила его.
– Нет, Витенька. Это уже как вещественное доказательство. Которое нужно приобщить к делу.
Он ничего не ответил. Развернулся и побрёл к своему дальнему дому, стараясь держать спину прямо. Только сапоги жалобно чавкали по грязи, выдавая его состояние.
***
Кастрюлю баба Тоня потом отмыла и стала в ней запаривать корм. Сказала, что полезная вещь должна приносить пользу.
А Пеструху с тех пор во дворе не запирала. Заслужила.
Как думаете: в таких случаях нужно сразу поднимать шум или иногда полезнее дать виноватому самому себя выдать?