— Не «могу ли я привезти детей», не «удобно ли вам». Просто: «Я буду в восемь, встречайте». И сбросила звонок раньше, чем Саша успел что-то сказать. Он так и стоял с телефоном в руке, а вокруг была тишина их новой квартиры.
Ещё пахло свежей краской и запахами из кухни: Ирина как раз готовила курицу с лимоном. А у Саши в голове не складывалось, с чего вообще начинать.
— Кира везет детей.
Ирина повернулась от плиты. Она была в его старой футболке и с деревянной лопаткой в руке, и выражение у нее было очень спокойное. Слишком спокойное: он уже научился это замечать.
— Надолго?
— На месяц. Говорит, работа.
Она кивнула, как будто это было совершенно обычное дело — получить чужих детей на месяц за полчаса предупреждения. Потом молча сняла сковороду с огня.
Кира приехала в восемь пятнадцать. Из машины вышли сначала дети: два силуэта в отблесках фонаря. Один высокий и угловатый, другой маленький и круглый, оба с рюкзаками и большими сумками. Потом появилась Кира: яркая даже в полутьме. В какой-то шубке, пахнущая незнакомыми духами.
— Антоха, Верка, заходите, — сказала не глядя на детей.
— Саш, у них там форма в большой сумке, постирать надо. — И уже на ходу, к Ирине: Ну,привет.
— Привет, — сказала Ирина.
Это был весь разговор. Через три минуты Киры уже не было, только запах духов медленно таял в подъезде.
Антону было тринадцать. Он был похож на отца: такой же темноволосый, такой же с виду мягкий. От матери ему достались её глаза: острые, всё время немного оценивающие. Вошёл, поставил рюкзак, огляделся и сказал:
— Нам куда?
— Я покажу, — сказал Саша.
— Я запомню сам.
Вере было десять. Зашла, встала у стены и смотрела на Ирину так, как смотрят на незнакомую собаку: без злобы, но с готовностью отступить.
— Ужин готов, — сказала Ирина. — Курица с лимоном. Садитесь, если хотите.
— Я не голодная, — сказала Вера.
Антон ничего не сказал. Просто ушёл в комнату, которую показал Саша, и закрыл дверь.
Саша смотрел на закрытую дверь. Ирина убирала со стола.
— Ничего, — сказал он. — Привыкнут.
Она не ответила.
Первая неделя была как хождение по битому стеклу босиком.
Антон разговаривал с Ириной только по необходимости. Не грубил поначалу. Просто смотрел сквозь неё, как смотрят на мебель. Мог попросить передать соль, не добавив ни имени, ни ничего. Просто: «Передай». Она передавала.
Вера была сложнее. Вера наблюдала.
На третий день Ирина постирала школьную форму. У Веры на блузке было какое-то пятно, непонятно откуда. Погладила, повесила на вешалку. Вера увидела и сказала, не глядя:
— Мама гладит лучше.
— Возможно, — сказала Ирина.
— У неё всегда ровно.
— Я старалась.
Вера взяла блузку и ушла. Ирина некоторое время смотрела на пустую вешалку, потом пошла варить гречку.
Саша по вечерам приходил усталый и виноватый. Виноватый это было его фоновое состояние последние два года, с тех пор как всё разрушилось и сложилось заново. Садился между детьми и старался быть одновременно весёлым, справедливым и незаметным. От этого становился только более бессмысленным.
Говорил Антону: «Ну как школа?» — и получал «нормально». Говорил Вере: «Может, кино посмотрим?» и получал пожатие плечами. Потом говорил Ирине: «Они привыкнут» и шёл в душ.
На второй неделе пропала Иринина помада.
Ирина нашла её в ящике под Вериной кроватью. Не сказала ничего: просто забрала. Вера ждала скандала. Была к нему готова, но скандала не случилось, и это, кажется, расстроило её больше, чем если бы Ирина накричала.
Антон начал грубить на третьей неделе. Накопилось. Видно было, что накопилось. Как-то за ужином он сказал:
— Ты не обязана нас кормить. Мы не твои дети.
— Знаю, — сказала Ирина. — Но все равно ужин готов. Будешь?
— Ты вообще понимаешь, что ты нам никто?
Саша открыл рот. Ирина подняла руку: негромко, без жеста, просто что-то в ней остановило его.
— Понимаю, — сказала она Антону. — Но в этом доме люди друг друга не унижают. Ни ты меня, ни я тебя. Это не обсуждается.
— А если я не согласен?
— Тогда ты идёшь к себе и возвращаешься, когда успокоишься. Ужин подождет.
Антон смотрел на неё. Потом встал и ушёл. Но через двадцать минут вернулся и молча сел за стол. Ирина положила ему картошку.
Саша ночью шёпотом сказал: «Ты молодец». Она не ответила. Лежала и смотрела в потолок, и он не знал, о чём она думает.
Вера заболела в начале четвёртой недели. Ночью у неё поднялась температура. Под тридцать девять, и она стала звать. Не «папа», не «мама». Просто тихо звала, как зовут в темноте, без адреса.
Ирина проснулась раньше Саши. Пришла в комнату, потрогала лоб, пошла за полотенцем и водой. Сидела рядом, прикладывала мокрую ткань, поила с ложки, говорила тихо.
Под утро Вера пробормотала сквозь сон: «Мам, холодно».
Ирина укрыла её ещё одним одеялом.
Она не думала об этом слове. Вернее, думала, но так, как думают о чём-то очень хрупком, что лучше не трогать руками.
Утром Вера открыла глаза, увидела Ирину и несколько секунд смотрела на неё с выражением, которое бывает только у детей, когда они поняли что-то важное и испугались. Потом сказала:
— Я не звала тебя мамой.
— Хорошо, — сказала Ирина. — Температура спала. Будешь чай?
Вера кивнула. Ничего больше не сказала.
В конце месяца Кира не приехала.
Написала Саше: «Ещё пару недель, прости, дела». Детям написала тоже. Вере: «Зайчонок, скоро увидимся», Антону: «Антох, всё нормально?» Антон ответил: «Да». Вера не ответила вовсе.
Саша ходил смурной. Ирина не спрашивала.
Она давно перестала спрашивать. Постепенно, как перестают делать что-то, что не работает. Перестала угощать детей сладким без повода. Перестала улыбаться чуть шире, чем того требовала ситуация. Правила в доме были три, и она их не нарушала сама и требовала того же от других: не унижать, говорить словами, не врать из страха. Всё остальное было её личным делом.
Антон однажды пришёл домой с рассечённой бровью.
Ирина была одна. Саша задерживался на работе. Она усадила Антона, обработала, заклеила, сделала всё молча и точно. Потом спросила:
— Что случилось?
— Ничего.
— Антон.
Он посмотрел в стол. Пальцы у него были сжаты.
— Один сказал, что мать меня скинула. Потому что я ей не нужен был.
Ирина не сказала «это неправда». Не сказала «он дурак». Помолчала и спросила:
— Ты ударил первым?
— Да.
— В школу поеду я. Завтра утром.
Антон поднял голову.
— Отец...
— Отец на работе. Я поеду.
В школе был неприятный разговор с завучем, который говорил о «недопустимом поведении» и «полной семье». Ирина слушала, кивала и в нужный момент сказала очень спокойно.
— Провокация была задокументирована другими детьми и что она ожидает разбирательства обоих участников, а не только одного. Завуч переменился в лице. Разбирательство было.
Домой они шли пешком: школа была в двух кварталах. Антон молчал всю дорогу. Уже у подъезда сказал:
— Ты не должна была.
— Я знаю, — сказала Ирина. — И все равно.
Он не ответил. Но дверь в лифте придержал для неё.
Кира написала снова в феврале. Звонила Саше долго, Ирина слышала голос из-за закрытой двери, не слова, только интонацию: настойчивую, немного обиженную. Потом Саша вышел с таким лицом, с каким приходят с похорон дальнего родственника.
— Она хочет приехать.
— Хорошо.
— Говорит, что мы настраиваем детей против неё.
Ирина смотрела на него.
— Ты настраивал? — спросила она.
— Нет. Конечно нет.
— Тогда ответь ей то же самое.
Он ответил. Кира не звонила ещё три недели.
Вера в это время начала приходить на кухню, пока Ирина готовила. Не помогать: просто сидеть, делать уроки за столом, иногда смотреть. Однажды спросила:
— Ты любишь папу?
— Да, — сказала Ирина.
— А нас?
Ирина помешала суп. Подумала секунду: не над ответом, над тем, как его сказать точно.
— Вы мне важны. Это честно.
— А почему не «люблю»?
— Потому что любовь большое слово. Я не хочу им разбрасываться, пока не уверена. Но то, что ты мне важна это правда уже сейчас.
Вера думала долго. Потом сказала:
— Ладно.
И вернулась к уравнениям.
Кира приехала в марте. Без предупреждения: позвонила уже у подъезда.
Она была яркая, пахла дорогими духами. Привезла подарки: Вере какую-то розовую косметику, Антону наушники в большой коробке.
— Ну, мои хорошие! — сказала она, раскидывая руки.
Вера вышла из-за угла коридора и остановилась в трёх шагах.
Антон стоял в дверях своей комнаты, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на мать. Смотрел это было точное слово. Без злобы и без радости. Просто смотрел, как смотрят на что-то, что уже оценили и пока не знают, что с этим делать.
— Антоха, — сказала Кира. — Ну что ты?
— Привет, мам.
За ужином говорила в основном Кира. Рассказывала про город, где была. Про работу, которую называла расплывчато: «проект», «партнёры», «всё наладилось». Саша слушал с лицом, которое Ирина научилась читать: он не верил, но не хотел сцены.
Сцена случилась сама.
Вера спросила тихо, глядя в тарелку, как спрашивают, когда на самом деле ответ уже знают:
— Ты с дядей Лёшей там была?
Кира замолчала на середине фразы.
— Откуда ты...
— Ты забыла удалить геотеги на фотках. Антон нашёл.
Антон не поднял головы.
— Это сложная история, — начала Кира.
— Ты обещала звонить каждый день, — сказала Вера. — Ты позвонила шесть раз за полгода. Я считала.
В комнате было очень тихо. Потом Кира выпрямилась и сказала голосом, которым говорят, когда хотят закончить разговор:
— Всё равно вы мои дети. Я заберу вас домой. Мать есть мать.
Антон поднял голову.
Ирина потом не могла сказать, что именно изменилось в нём в ту секунду. Что-то как будто долго сжатая пружина отпустила без рывка, плавно.
— Мать, наверное, — сказал он. — Только когда мне было плохо я звал не тебя.
Кира посмотрела на него. Потом на Ирину.
— Ты их настроила.
— Нет.
Это было всё, что она сказала.
Кира уехала в ту же ночь. Сказала, что вернётся с юристом, с правами, с тем, что положено матери. Может, и вернётся. Ирина не знала.
Сидела на кухне одна, после того как Саша уложил детей и сам заснул, и пила чай. Думала о том, что будет. Суд, возможно. Разговоры. Дети, которым придётся выбирать или не придётся, если взрослые не будут делать их оружием в своих манипуляциях.
Она услышала шаги. Мягкие, осторожные.
Вера появилась в дверях кухни в пижаме, с растрёпанной косой. Постояла секунду. Потом подошла к плите, поставила чайник, нашла кружку. Ту самую, которую Ирина всегда брала, синюю в крапинку, и налила кипяток. Положила пакетик. Поставила перед Ириной.
Ирина посмотрела на кружку.
— Ты не спишь? — спросила она.
— Не сплю, — сказала Вера.
— Иди ложись.
— Угу.
Вера постояла ещё секунду. Потом ушла. В коридоре шаги затихли.
Ирина взяла кружку двумя руками.
За окном был март: мокрый, тёмный, с последним снегом на подоконнике. Город спал или делал вид. Где-то далеко, в другом городе, Кира, наверное, тоже не спала и думала, как вернуть то, что не знала, когда отдавала.
Ирина пила чай и ни о чём особенном не думала.
Просто сидела в своём доме. Думала о детях, которые приняли ее. Надо было жить дальше. Дети быстро растут и разлетаются как птенцы из гнезда. Просто их время еще не пришло.