Пятая коляска стояла в прихожей. Голубая, с кружевным капором. Я посмотрела на неё и подумала: в этом доме колясок больше, чем пар моей обуви.
– Региночка, ну ты же счастлива? – Максим обнял меня сзади, потёрся подбородком о плечо. Ева спала в соседней комнате. Три месяца от роду.
– Счастлива, – сказала я. И не соврала.
Потому что я была счастлива. По-настоящему. Максим – единственный мужчина в моей жизни. Первый и, как я думала, последний. Мы познакомились, когда мне было двадцать три. Он пришёл заказать фотосессию для своей фирмы – три человека, подвальный офис, визитки на домашнем принтере. Я отсняла. Он позвонил через час и пригласил на ужин. Я отказала. Он позвонил на следующий день. И на следующий. На четвёртый я согласилась.
Через полгода мы жили вместе. Через год – свадьба. Через три – Мирослава.
Пятнадцать лет. Каждое утро он целовал меня в макушку, прежде чем уйти на работу. Каждое. Даже когда болел. Даже когда мы ссорились из-за ерунды – где провести отпуск, какого цвета шторы в гостиной, кто забирает Матвея с плавания. Ссора могла длиться весь вечер. А утром – поцелуй в макушку. И тихое:
– Ты – моя главная женщина.
Я верила. У меня не было причин не верить.
* * *
Когда Максим поднял свою строительную компанию, деньги пришли быстро. Он построил нам дом в коттеджном посёлке под Москвой. Сам выбирал каждую плитку, каждый светильник. Кованый забор. Ёлки по периметру. Фонари вдоль дорожки – матовые, тёплые.
– Дом должен светиться, – говорил он. – Чтобы дети видели – отец построил.
Он возил меня в Италию, когда я была беременна Есенией. Три дня во Флоренции. Водил по галереям за руку, покупал мне мороженое на каждом углу, фотографировал на мой же фотоаппарат – криво, с отрезанной головой, но так старался, что я хохотала до слёз прямо на мосту Понте Веккьо. Потом рамку купил. Повесил эту кривую фотографию у себя в кабинете. Она висит там до сих пор.
Когда родился Матвей, он носил меня на руках по квартире, хотя я весила после родов семьдесят восемь кило. Когда у Василисы резались зубы, он вставал к ней по ночам. Качал на руках, ходил по коридору в трусах и носках, напевал что-то невнятное. Я лежала и слушала его шаги – и думала: мне повезло. Боже мой, как мне повезло с этим мужчиной.
Мы смеялись вместе. Мы засыпали в обнимку. Он знал, что я люблю зелёный чай с жасмином, и каждую субботу привозил пачку из одного и того же магазина на Покровке. Пятнадцать лет – каждую субботу.
Максим был хорошим мужем. Я в это верила. Он в это верил. Все вокруг в это верили.
* * *
Но у Максима был бзик. Дети. Он хотел их – много, своих, с его фамилией, с его подбородком, с его оттопыренными ушами.
– Род должен жить, – говорил он за завтраком. Или в машине. Или перед сном, обнимая меня за плечи. – Мой род. Мои дети. Моя кровь. Это главное, Регина. Всё остальное – шелуха.
Когда родилась Мирослава, он стоял на коленях в коридоре роддома и плакал. Медсёстры умилялись – такой отец! Когда родился Матвей – кольцо с бриллиантом. А когда я сказала, что после Есении хочу передышку, он замолчал. На неделю. Не ужинал дома, не звонил, не спрашивал, как дети. Приходил за полночь, ложился на краю кровати и дышал в стену.
Мы только что были счастливы – Флоренция, мороженое, его кривые фотографии. И вдруг – тишина. Как выключили звук в нашем доме.
Через месяц я забеременела Василисой. Я не хотела четвёртого, но его молчание было хуже любого скандала.
И всё стало как прежде. Вечера с детьми на ковре в гостиной. Как ничего не было.
После Василисы он взял мои руки в свои и сказал:
– Ещё одного. Последнего. Обещаю.
Я посмотрела на него. На его глаза. На морщинки, которые я фотографировала сотни раз. Он не врал. Он хотел этого ребёнка всей душой.
Я родила Еву.
После выписки он привёз нас домой. Занёс Еву в кроватку. Стоял над ней минуты три – просто смотрел. Потом повернулся ко мне, обнял и сказал:
– Я люблю только тебя. Ты – моя жена. Моя единственная. Просто ты одна не можешь дать мне столько детей, сколько нужно. Но пятеро – уже хорошо. Уже род.
«Ты одна не можешь дать столько, сколько нужно.» Я списала на его обычные странности. На бзик. На усталость.
Потом я поняла: он не философствовал. Он констатировал. Потому что «решение» он уже нашёл.
* * *
Я – фотограф. Снимала свадьбы, семейные портреты, детские праздники. До Есении – три заказа в неделю. После Василисы – один в месяц. После Евы – ни одного. Пять беременностей за двенадцать лет.
Максим говорил:
– Зачем тебе работать? Ты живёшь как у Христа за пазухой. Ни в чём не нуждаешься. Я – хороший муж. Что тебе ещё надо, Регина?
И я кивала. Он не врал – мне и правда ничего не было нужно. Деньги в семье были, и немалые. Няня, домработница, водитель, садовник. Дети одеты, обуты, кружки, репетиторы. Я не думала о деньгах – мне незачем было. Я думала о том, как поймать свет для хорошего кадра. О том, что Мирослава подросла и ей нужна новая куртка. О том, что Максим придёт вечером и мы сядем на кухне, как всегда, и он расскажет про стройку, а я покажу ему фотографии с последней прогулки.
У нас всё было хорошо. По-настоящему хорошо. Без натяжки, без «терпит ради детей». Я любила этого мужчину. И он – я думала – любил меня.
* * *
Эльза приезжала к нам почти каждые выходные. Моя подруга с университета, двадцать лет дружбы. Познакомились на первом курсе – общежитие, четвёртый этаж, через стенку. Она – дизайнер, я – фотограф. Первые съёмки делали вместе – она рисовала декорации, я снимала.
Потом я вышла замуж, пошли дети. Эльза оставалась рядом. Привозила подарки на каждые роды. Сидела с моими детьми, когда я лежала на сохранении. Приезжала среди ночи, когда у Матвея поднималась температура. Она была мне ближе сестры. У меня и сестры нет.
У Эльзы не складывалось с мужчинами. Два коротких романа за десять лет, оба – в никуда. Она шутила: «Мне больше тридцати, а даже кота нет. Не то что мужа.» Я обнимала её и говорила: «Найдётся. Обязательно.» Она улыбалась, но я видела – в глазах тоска. Она хотела ребёнка. Очень. Говорила об этом редко, но когда держала на руках мою Василису – я видела, как у неё подрагивают губы.
Шесть лет назад Эльза родила. Сына. Данилу. Я примчалась в роддом с цветами и ползунками. Спрашивала – кто отец? Она улыбалась: «Случайная история, не хочу ворошить. Главное – Данилка здоров.» Я не настаивала.
Данила рос у нас на глазах. Играл с моими детьми, ел за нашим столом, оставался ночевать. Мирослава учила его рисовать. Матвей таскал на плечах по саду. Максим подбрасывал мальчика в воздух – Данила визжал от восторга.
Обычный мальчик. Русый, вихрастый. Похож на тысячу других.
Но в конце марта Эльза привезла его на день рождения Василисы. Я вышла на террасу с камерой.
Навела объектив. Приблизила.
Данила стоял у качелей. Боком. Солнце било сбоку – резкий свет, длинные тени. И в видоискателе я увидела не Данилу. Максима. Маленького Максима. Тот же широкий лоб. Та же линия подбородка. Уши – оттопыренные, правое чуть выше левого. И поворот головы – набок, с прищуром – когда обернулся на крик Василисы. Максим так поворачивается. Я снимала этот поворот пятнадцать лет.
Я фотограф. Я каждый день смотрю на лица через объектив. Вижу, как дети повторяют родителей. Знаю, что наследуется, а что совпадение.
Это было не совпадение.
Вечером, когда все уснули, я открыла фотоархив. Нашла новогоднюю серию – Данила за нашим столом. Рядом – портрет Максима, того же года. Поставила два лица рядом.
Одна кость. Один человек.
Я закрыла ноутбук. Легла. Максим пришёл, обнял меня со спины, поцеловал в плечо. Как каждый вечер. Я лежала в его руках и не могла закрыть глаза.
* * *
В апреле Максим забыл в ванной халат. Из кармана торчал угол чего-то чёрного. Телефон. Маленький, дешёвый. Не его основной – тот лежал на тумбочке.
Входящее сообщение. Без имени, только номер.
«М, деньги за апрель не пришли. Ника идёт к ортопеду во вторник. Напоминаю.»
Я пролистала переписку. Первый контакт – коротко: «Перевёл.» «Получила.» «Как Ника?» «Растёт.» Фотография – девочка двух лет, тёмные кудри.
Второй контакт – Эльза. Я узнала номер. Переписка тёплая, долгая. «Данилка спрашивал, когда папа приедет.» «В субботу заберу на весь день, купил ему самокат.» «Спасибо тебе за всё, Макс. Я бы без тебя не решилась.»
«Я бы без тебя не решилась.»
Не решилась – на что? На ребёнка? Он её уговорил?
Я положила телефон обратно. Спустилась на кухню. Стояла у окна, руками в столешницу. За стеклом Василиса каталась на велосипеде. Няня придерживала руль.
Всё вокруг было таким же, как вчера. Дом, сад, фонари. Дети. И мой муж, который целует меня в макушку.
Только вчера – это была моя жизнь. А сегодня – декорация.
Я набрала Эльзу.
– Мне надо поговорить. Про Данилу.
– Что с ним?
– Кто его отец?
Пауза.
– Я говорила. Случайный человек. Регина, ты чего?
– Я видела переписку на втором телефоне Максима. «Данилка спрашивал, когда папа приедет.» Твой номер, Эльза.
Молчание. Долгое. Потом – другой голос. Жёсткий, чужой:
– Не ломай это, Регина. У тебя пятеро детей. У тебя муж, дом, всё. Не лезь.
– Ты восемнадцать лет мне врала?
– Не восемнадцать. Семь.
– Семь лет ты приезжала ко мне. Сидела за моим столом. Обнимала на прощание.
– Я не хотела, чтобы так вышло. Он сам пришёл. Сказал – ты хочешь ребёнка, я могу помочь. Я буду содержать, ни о чём не беспокойся. Только роди. Роди мне сына. Мне нужен ещё один. Я была одна, Регина. Мне было тридцать два. Ни мужа, ни перспективы. А он предложил.
– Он предложил.
– Да.
Я повесила трубку. Тихо. Аккуратно.
Он предложил. Не закрутил роман. Не влюбился. Пришёл к одинокой женщине и сказал: роди мне. Я обеспечу. Как бизнес-предложение. Контракт на ребёнка.
* * *
Мне нужно было увидеть остальное. Не догадываться – увидеть.
Второй номер из переписки. В одном из сообщений – адрес: «Привези памперсы, я на Чехова, двенадцать, квартира сорок один.» Пригород. Двадцать минут от нашего посёлка.
На следующий день я поехала.
Обычная пятиэтажка. Двор с песочницей. У подъезда – молодая женщина с коляской. Лет тридцать. Светлые волосы, собранные в хвост.
Я подошла. Заглянула в коляску.
В коляске спала девочка. Тёмные кудри.
– Красавица какая, – сказала я. – Как зовут?
– Ника, – женщина улыбнулась.
– А папа рядом?
– Нет, он отдельно живёт. Приезжает, помогает. Квартиру эту он купил, между прочим. Сам предложил – представляете? Я думала, так не бывает. Мужчина приходит и говорит: хочу, чтобы ты родила мне ребёнка, я всё обеспечу. Я полгода сомневалась. А потом согласилась. Он очень детей хочет. Прям до одержимости. Говорит – род должен жить. Ну а я что? Мужиков нормальных мало сейчас, сами знаете. От кого рожать-то?
Род должен жить. Его слова. Те же самые. Слово в слово.
– А как его зовут? – спросила я.
– Максим, – сказала девушка.
Я попрощалась. Села в машину. Завела мотор. Руки лежали на руле, но я не ехала. Сидела и смотрела на пятиэтажку, на окна второго этажа, на балкон с детскими вещами на верёвке.
Он не изменял мне. Он строил параллельные семьи. Целенаправленно, методично. Искал женщин, которые хотят ребёнка, но не могут найти отца. Предлагал сделку: ты рожаешь – я содержу. Мой ребёнок, моя кровь, мой род.
Любовь тут ни при чём. Он любил меня. Я в этом и сейчас не сомневалась – как ни странно. Просто у его любви были параграфы, о которых я не знала.
Я поехала домой. Дождалась, пока Максим уедет. Открыла сейф – код: дата рождения Мирославы.
На дне – коричневый конверт без надписи.
Внутри – фотографии. Десять штук. Данила в разном возрасте. Ника – от новорождённой до двух лет. И ещё одна: младенец на руках у молодой женщины с родинкой над губой. На обороте почерком Максима: «Карина. Сын. Два месяца.»
Третья женщина. Третий ребёнок.
Я разложила фотографии на полу. Рядом – наши семейные портреты с каминной полки. Восемь лиц. На каждом – его подбородок, его лоб, его уши.
«Род должен жить.» Он не шутил. Не философствовал. Он выполнял программу.
Я убрала фотографии в конверт. Положила в сумку. Позвонила адвокату.
И стала ждать пятницы.
Продолжение выйдет завтра.
Что сказал Максим, когда Регина разложила перед ним фотографии восьмерых детей? Что он на самом деле имел в виду, когда говорил «ты одна не можешь дать мне столько, сколько нужно»? И почему Мирослава стояла за дверью кабинета босая, в пижаме?
Продолжение: