— Марина, убери кота, у младшего аллергия!
Это первое, что услышала моя соседка Маринка в ту субботу. Я стояла у нее в прихожей, прижимая к животу тяжелую стеклянную форму для запекания. Зашла одолжить на пару часов, благо живем на одной клетке. Входную дверь мы не закрыли. И тут снаружи кто-то распахнул ее настежь и выдал эту фразу.
А на пороге топталась плотная тетка в распахнутом пуховике. От пуховика несло сыростью, застарелым потом и кислым табаком. За теткой жались четверо подростков разной степени угрюмости.
Маринка кота убирать не стала. Она вообще оцепенела. Какой младший? У нее из младших только этот самый кот. А тетка тем временем отодвинула Маринку плечом и ввалилась в коридор. За ней гуськом потянулись дети. Один шмыгал носом, вытирая сопли рукавом, девочка лет шестнадцати громко чавкала жвачкой, двое пацанов постарше просто пялились на Маринкин шкаф-купе с зеркальными дверями. Натоптали грязным снегом прямо на светлый ворсистый коврик, который Маринка только в четверг из химчистки притащила.
— Вадим дома?
Тетка стянула сапоги, даже не наклоняясь, просто наступила на пятку одному, потом другому. Грязный снег шлепнулся на ламинат.
— Зови. Разговор есть. По алиментам.
Маринка попятилась по коридору, пока не уперлась спиной в шкаф. Какие алименты? У нее муж Вадик — сирота казанская. Ни кола, ни двора, ни родственников. Пять лет назад подобрала его, обогрела, отмыла. А тут целый табор.
А Вадик в это время сидел в туалете. Он там всегда подолгу сидел с телефоном. У него вообще была привычка прятаться в санузле от любых домашних дел.
И вот скажите мне, как можно пять лет спать с мужиком и не знать, что у него в другом городе четверо детей? А очень просто. Вадик пел складно. Детдомовский, родителей не помнит, рос в интернате, пробивался сам, никому не нужен. На каждый Новый год он наливал рюмку коньяка, смотрел в окно и вздыхал: мол, хорошо тебе, Мариш, у тебя семья, сестра вон в гости приезжает, а я как перекати-поле. Маринка, у которой трешка от бабушки и хорошая должность в логистике, таяла. Ей сорок два, детей нет, а тут такой недолюбленный мальчик сорока пяти лет. Он умел так жалобно смотреть, когда просил добавки за ужином, что Маринка готова была ему звезду с неба достать. Куртки ему покупала дорогие, зубы вставила, на море возила.
Вадик всегда просил переводить ему деньги на карту Маринки. Своей у него не водилось. Говорил, банки обманывают, приставы спишут за чужие долги, система гнилая, кругом ворье. Маринка умилялась: какой принципиальный, системе не сдается. Выпустила ему дополнительную карту к своему счету, но держала у себя. Он с ней и в магазин ходил, и заправку оплачивал, а потом возвращал. А Маринка как раз в пятницу годовую премию получила — двести тысяч. И карта эта так и лежала в кармане ее пуховика: Вадик вчера за продуктами ходил и сунул ей обратно.
Тетка прошла на кухню, уселась на Маринкин любимый стул с мягкой спинкой. Дети так и остались топтаться у двери, переминаясь с ноги на ногу. Старший пацан провел пальцем по обоям, ковырнул стык. Девочка с жвачкой уставилась на кофемашину, словно прикидывая, сколько она стоит на барахолке.
Маринка на автомате пошла за ними следом. Я так и осталась стоять в дверях с этой формой, а Маринка на кухне тяжело оперлась о столешницу.
— Я Оксана, — сказала тетка и выложила на клеенку пухлую пластиковую папку. — Законная жена.
Она обвела рукой выводок:
— А это его дети. Пятнадцать лет бегает, кобель.
— Он сирота, — выдавила Маринка.
Оксана заржала. Прямо в голос, показав железную коронку сбоку.
— Сирота? У него мать в Сызрани месяц назад померла. Дом оставила. Мы думали, он с концами сгинул, а нотариус говорит — объявился наследничек! Заявление подал!
Тут Маринка вспомнила. Месяц назад Вадик ездил в командировку. Просил у нее тридцать тысяч на билеты и гостиницу. Сказал, фирма потом компенсирует. Фирма, где он работал неофициально экспедитором и получал сущие копейки в конверте.
Схема у Вадика была гениальная. Пятнадцать лет назад он сделал Оксане четвертого ребенка и вышел за сигаретами. Официально не разводился. Алименты не платил. Долг копился, приставы искали, а Вадик работал без оформления, жил по съемным углам, пока не прибился к Маринке. Карточек не заводил, машины на себя не оформлял. Идеальный призрак. Ни один государственный орган не мог его найти.
Но жадность сгубила. Мать померла, оставила полдома. Вадик решил, что пятнадцать лет прошло, дети выросли, можно и высунуться за наследством. Высунулся. А приставы только этого и ждали — сразу арест на долю наложили, а Оксана через них фактический адрес пробила. И приперлась всем табором выбивать свое.
В туалете спустили воду. Щелкнул замок. Вадик вышел в коридор в Маринкином махровом халате — он любил после душа в нем ходить, халат большой, пушистый, уютно.
Увидел Оксану. Увидел четверых детей. Меня с формой для запекания.
Знаете, что он сделал? Он поправил пояс на халате, почесал живот и сказал:
— Окс, ты чего без звонка?
Маринка молчала.
— Вадик, — сказала она наконец. — Это кто?
— Марин, это ошибка.
Вадик бочком двинулся к спальне, стараясь не смотреть на детей. Вся его сиротская грусть разом слетела. Глаза так и шарили по коридору.
— Это мошенники. Я сейчас полицию вызову.
— Вызывай.
Оксана похлопала по папке.
— Заодно про долг в два миллиона восемьсот тысяч поговорим. И про то, как ты от приставов бегаешь.
Девочка с жвачкой громко лопнула пузырь. Младшему пацану надоело торчать в дверях. Он прошмыгнул к кухонному столу, сгреб из вазы горсть курабье и запихал в карман толстовки. Крошки посыпались на пол.
Одно печенье упало на ламинат, раскрошилось. На крошку тут же заполз муравей. Откуда зимой муравьи? Вся эта дичь происходила прямо у нее на кухне, а она думала про гель от муравьев. Муравей тащил крошку к плинтусу.
В этот момент из комнаты вышла Маринкина старшая сестра, Люба. Она гостила у нее проездом, спала на диване в гостиной. Люба окинула взглядом Оксану, детей, Вадика в халате.
— Ой, — сказала Люба, поправляя бигуди. — Ну а что вы ругаетесь? Дети же не виноваты.
Она повернулась к Маринке:
— Марин, ну ты тоже пойми, у мужика прошлое. Надо как-то договариваться.
Маринка перевела взгляд на сестру. Свою родную сестру, которая вчера пила с Вадиком вино на этой самой кухне и хвалила его за то, что он полку прибил. Надо договариваться. То есть это Маринка теперь должна договариваться с чужой женой и четырьмя детьми, которых ее сирота настрогал и оставил.
— Может, вам чаю? — спросила Маринка. — Торта нет, извините, не ждали.
Оксана шутку не оценила.
— Ты мне зубы не заговаривай.
Она придвинула папку ближе, отодвинув Маринкину кружку.
— Он в твоей квартире живет. Значит, имущество совместное. Машину вы в прошлом году купили.
— Машина моя, — сказала Маринка.
— В браке куплена?
— Мы не расписаны.
Оксана аж в лице поменялась. Весь боевой запал разом куда-то делся. Она-то думала, тут законная вторая жена, с которой можно половину стрясти. А тут просто сожительница. Взять нечего.
— Значит так.
Оксана повернулась к Вадику.
— Либо ты сейчас пишешь отказ от доли в доме в счет алиментов, либо я иду к приставам с твоим фактическим адресом. Опишут тут все твои телевизоры.
— Это мой телевизор, — сказала Маринка.
Вадик стоял у проема, теребил пояс халата и молчал.
Маринка хотела сказать: пошел вон из моей квартиры. Прямо сейчас. Снимай мой халат и проваливай. Хотела заорать, чтобы выметался. Но промолчала. Потому что если она это скажет, придется признать, что пять лет она кормила, поила и одевала трусливого лжеца. Признать перед Оксаной. Перед сестрой Любой. Перед этими чужими детьми, которые жевали ее печенье.
Вадик откашлялся.
— Окс, пойдем на лестницу поговорим.
Он протянул руку. Привычным жестом.
— Марин, дай карту, я им на такси сниму.
Маринка смотрела на эту руку. На ногти с заусенцами, которые она сама ему вчера стригла маникюрными ножницами.
— Карта в куртке, — сказала она.
Вадик вышел в прихожую, порылся в карманах Маринкиного пуховика и вытащил банковскую карту.
— Я сейчас вернусь, Мариш. Мы все решим. Это недоразумение.
Он влез в кроссовки прямо на босу ногу, накинул куртку поверх халата и выпихнул Оксану с выводком в подъезд. Хлопнула входная дверь.
Люба поправила халат, подошла к столу, смахнула крошки от курабье в ладонь.
— Ну вот видишь, пошел решать проблему. Мужик. А ты паникуешь.
Маринка стояла посреди кухни. На столе осталась лежать пустая папка — Оксана забыла ее в суматохе.
В дверь снова позвонили. На пороге стояла злая Оксана. Одна, без детей.
— Сбежал твой ушлепок, — выплюнула она. — Только из подъезда вышли, он как рванет в сторону дворов. Прямо в халате и кроссовках. Папку мою отдай.
Маринка молча вынесла ей папку.
А как только за Оксаной закрылась дверь, на телефон звякнуло уведомление. Списание. Пятьдесят тысяч рублей. Выдача наличных в банкомате за углом. А следом еще одно — на сто пятьдесят. Подчистил всю премию под ноль.
Пятнадцать лет назад он вышел за сигаретами и не вернулся к Оксане. А теперь вот рванул дворами к банкомату. Больше его в этой квартире не видели.
И вот скажите мне, Маринка пойдет в полицию заявлять на кражу, или так и будет сидеть на кухне, ожидая, пока ее «сирота» вернется?