Она сорок лет прожила в этой коммуналке. А теперь соседи решили, что пора освободить место.
...повестка в суд пришла в пятницу вечером.
Почтальонша тётя Зина, которая знала Нину Петровну ещё девчонкой, вручила конверт с таким видом, будто передавала бомбу замедленного действия. Нина Петровна даже спасибо не сказала — замерла на пороге, держа в дрожащих пальцах этот казённый прямоугольник.
В коридоре пахло щами из двенадцатой комнаты, где вечно орал телевизор, и кошачьей мочой из-под двери напротив — там жила сумасшедшая старуха Клавдия, которая кормила бездомных котов и вытирала руки о занавески.
Коммуналка на улице Космонавтов, дом семь, квартира двенадцать — Нина Петровна въехала сюда ещё при Брежневе, молодой женой молодого инженера. Тогда здесь было девять семей, общая кухня на двадцать две метра, драки из-за плиты и очереди в туалет по утрам. Потом люди разъезжались, умирали, спивались — и комната потихоньку становилась больше. Соседнюю выкупил какой-то коммерсант в девяностых, сделал евроремонт и сдавал китайцам. Китайцы тихо готовили рис и не мешали.
А теперь осталось три семьи: она, Клавдия и Светка с Чмутиным.
Светка и Чмутин — это Ирина Викторовна Чмутина, сорокапятилетняя женщина с тяжёлым подбородком и привычкой ходить по коридору в халате нараспашку. Она работа то ли в Пенсионном фонде, то ли в собес — Нина Петровна точно не знала, но документы у Светки были в порядке всегда. И связи. И наглость.
Чмутин — это её муж, Николай Иванович, бывший военный, ныне охранник в «Пятёрочке». Человек молчаливый, с красными прожилками на носу и взглядом исподлобья. Он никогда не здоровался, только кивал, и Нина Петровна его боялась. Не за себя — за бабушкины сервизы, за старый хрусталь, за швейную машинку «Зингер», которую мама привезла из Кёнигсберга.
Конверт Нина Петровна вскрыла на кухне, под тусклой лампочкой без абажура. Буквы прыгали перед глазами — очки остались в комнате на тумбочке, а идти обратно не было сил.
«Истец: Чмутина Ирина Викторовна... о признании гражданина недееспособным... о принудительном отчуждении жилплощади в связи с невозможностью совместного проживания...»
Слова склеивались в один липкий ком. Нина Петровна перечитала три раза, прежде чем до неё дошло.
Её хотят выселить.
Она родилась в этом городе, в роддоме на улице Гагарина, который давно снесли и построили торговый центр.
Отец работал на заводе имени Ленина, мать — в гастрономе за прилавком. Жили в деревянном бараке с удобствами на улице, и комната в коммуналке на Космонавтов казалась им дворцом. Две собственные стены, своя розетка, своё окно во двор.
Молодой инженер Вадим пришёл свататься с букетом астр и бутылкой портвейна. Свадьбу гуляли в заводской столовой, гости плясали под магнитофон «Весна-202». Потом родилась дочка Оля, и в комнате стало тесно. Но Вадим обещал — когда дадут кооператив, переедем. Не дали. Потом развал Союза, завод закрыли, Вадим запил, потом ушёл к другой, потом умер от цирроза в сорок семь.
Нина Петровна осталась одна с дочкой в комнате с обоями в цветочек, которые не меняла двадцать лет.
Оля выросла, выучилась на бухгалтера, вышла замуж за дальнобойщика и уехала в Тюмень. Сначала звонила каждый день, потом раз в неделю, потом раз в месяц. А теперь — только открытки к Новому году и изредка смс: «Мама, как ты? Деньги выслала». Деньги приходили — пять тысяч в месяц, как подачка.
Нине Петровне было семьдесят два. Пенсия — четырнадцать тысяч двести. Коммуналка — шесть. Лекарства — три. На еду оставалось чуть больше пяти тысяч. Она научилась варить суп из куриных лапок и покупать хлеб в уценке после девяти вечера.
Но это было не главное. Главное — она держалась. Сама ходила в магазин, сама мыла полы в коридоре по субботам, сама вызывала сантехника, когда прорывало трубу. Соседи её не трогали, потому что Нина Петровна была тихая, незаметная, как старая мебель в общей прихожей.
А потом Светка Чмутина задумала расширяться.
— Ты, Нина, понимать должна, — голос у Светки был вкрадчивый, как у удава. Они сидели на кухне, и Светка пила чай с лимоном из Нининой чашки. — Площадь общая у нас немаленькая. Твоя комната — восемнадцать метров. Моя — двенадцать. Клавкина — десять. Но это если считать стены. А если считать по факту? Ты одна на восемнадцати метрах. А мы втроём на двенадцати. Сын подрос, ему своё пространство нужно.
Нина Петровна молчала. Она знала эту песню. Светка завела её года три назад, когда её сын Димка перестал спать на раскладушке в проходе и потребовал отдельную комнату.
— Я предлагаю по-хорошему, — продолжала Светка, отхлёбывая чай. — Ты продаёшь нам свою комнату. Мы делаем перепланировку, объединяем вашу с нашей — получается тридцать метров. Димке — отдельная, нам — отдельная. А тебе мы находим однокомнатную в Областном. Не здесь, конечно, на выселках, но жить можно. Чё ты теряешь? Ты старая уже, тебе много не надо.
Сколько она предлагала? Нина Петровна плохо помнила. Кажется, миллион. Или восемьсот тысяч. В любом случае — смешные деньги. Однушка в Областном стоила минимум два с половиной. Переезд, унизительная беготня по инстанциям, чужие стены, где никто не ждёт.
— Я не хочу переезжать, — сказала Нина Петровна тогда.
Светка улыбнулась — той улыбкой, от которой мороз по коже.
— Нина, ты подумай. Не торопись. Жизнь длинная, всякое бывает.
После того разговора всё и началось.
Сначала пропали тапки. Старые, потрёпанные, но Нина Петровна ставила их всегда на одно и то же место — под батарею у двери. Утром тапок не было. Она обошла весь коридор, заглянула в ванную, под раковину — нет. Две недели ходила в носках, а потом тапки так же внезапно нашлись — на подоконнике в общей прихожей, залитые чем-то липким и сладким.
Потом начала течь батарея на кухне. Нина Петровна вызвала слесаря из ДЕЗа. Слесарь посмотрел, покрутил и сказал: «Кран перекрыт намеренно. Кто-то из соседей балуется».
Потом перестала работать розетка в комнате. Электрик из управляющей компании нашёл внутри паклю — кто-то запихал её туда, и проводка замкнула.
Нина Петровна знала, кто это делает. Но доказательств не было.
Она перестала оставлять сумку без присмотра в коридоре. Перестала пользоваться общей ванной после девяти вечера, потому что однажды заперли дверь снаружи, и она просидела на холодном кафеле сорок минут, пока кто-то не открыл. Перестала разговаривать со Светкой — только здоровалась и проходила мимо.
А потом ей вызвали скорую.
Нина Петровна не помнила, как упала. Очнулась уже на полу в коридоре, рядом с дверью своей комнаты. Голова кружилась, во рту был привкус металла, а над ней стоял участковый — молодой, с рыжими усами и уставшим лицом.
— Нина Петровна? Вы меня слышите? Скорая уже едет.
— Что случилось? — прошептала она.
— Потеря сознания, — участковый помог ей приподняться. — Соседи вызвали.
Соседи. Светка и Николай Иванович стояли в дверях своей комнаты — Светка с озабоченным лицом, Николай Иванович с бесстрастным. Рядом с ними вертелся Димка — тощий подросток с прыщавым лицом, который смотрел на Нину Петровну как на насекомое.
— Она у нас часто падает, — сказала Светка участковому. — Старенькая уже, память подводит. Мы переживаем.
— Я не падаю, — попыталась возразить Нина Петровна, но голос её прозвучал слабо и неуверенно.
В больнице сказали — отравление. Что-то вроде слабого нейролептика. Спросили, что она ела. Нина Петровна вспомнила — суп, который варила сама, и чай. Чай она допивала утром, после того как вышла на кухню и увидела, что заварка уже залита кипятком. Светка сказала тогда: «Я вам чаёк заварила, Нина Петровна. С мятой, для успокоения».
Полицию вызывать не стала. Побоялась. Или не поверили бы — старая, одинокая, вечно на всех жалуется.
А через две недели пришла повестка.
В суд Нина Петровна пошла одна. Дочка сказала по телефону: «Мама, я не могу приехать, у нас аврал на работе. Найми адвоката». На какие деньги? У неё и на автобус до города едва хватило.
Здание суда на Советской улице — серое, с колоннами, похожее на морг. Охранник попросил паспорт, посмотрел с жалостью и махнул рукой — проходи, бабуля.
В коридоре третьего этажа уже сидели Светка с мужем. Светка была в строгом костюме, с папкой документов, похожая на чиновницу. Николай Иванович — в камуфляжных брюках и свитере с оленями. Увидев Нину Петровну, Светка улыбнулась — той самой улыбкой.
— Здравствуйте, Нина Петровна. Как здоровье?
Нина Петровна промолчала. Села на скамейку напротив, положила на колени потрёпанную сумку с выписками из больницы, справками о пенсии и единственным документом, который она успела взять у юриста в районной консультации — жалобой на соседей.
Юрист, молодая девушка с пирсингом в брови, прочитала иск и сказала коротко: «Шансов почти нет. У вас нет доказательств. А у них — два свидетеля и заключение психиатра».
Какого психиатра? Нину Петровну никто не осматривал. Девушка развела руками: «Экспертиза заочная, по документам из поликлиники. Участковый терапевт дал характеристику: возраст, хронические заболевания, жалобы на память. Этого достаточно для начала процесса».
Судья — женщина лет пятидесяти, с холодными глазами и привычкой поправлять очки — объявила заседание. Светка встала и заговорила — гладко, как по писаному.
— Уважаемый суд! Гражданка Нина Петровна Соколова проживает по соседству со мной более тридцати лет. В последнее время её состояние резко ухудшилось. Она забывает выключать газ, оставляет воду открытой, один раз устроила пожар на кухне...
— Неправда! — вырвалось у Нины Петровны. — Никакого пожара не было!
Судья строго посмотрела на неё:
— Дайте слово истцу.
— ...Она агрессивно реагирует на замечания, — продолжала Светка. — Отказывается от помощи. Мы боимся за её жизнь и за свою безопасность. Она живёт одна, родственники не навещают. Наша общая кухня — это зона повышенной опасности. У нас в семье растёт ребёнок. Мы требуем признать Соколову недееспособной и переселить её в специализированное учреждение, а её комнату передать нам для расширения в связи с нуждаемостью в улучшении жилищных условий.
Николай Иванович кивал, Димка сидел в углу и ковырял в носу.
— Гражданка Соколова, — судья повернулась к Нине Петровне. — Ваши возражения?
Нина Петровна встала. Ноги дрожали, голос сел.
— Я... я не агрессивная. Я спокойная. Газ я выключаю, всё выключаю. Это они... они хотят мою комнату. Они мне чай с таблетками заварили, я в больнице лежала...
— У вас есть подтверждение этого факта?
— Нет, — прошептала Нина Петровна. — Скорая сказала — отравление. Но бумаги... я не взяла бумаги.
Судья вздохнула. Она таких дел видела десятки, если не сотни. Старуха, квартира, алчные родственники или соседи. Закон на стороне сильных — у кого документы, адвокаты, связи. У старой женщины — только слово, которое ничего не стоит.
— Суд назначает комплексную психолого-психиатрическую экспертизу, — объявила судья. — Явка гражданки Соколовой обязательна. Заседание переносится на три недели.
Экспертизу проводили в областном диспансере на выезде города. Нину Петровну привезли на стареньком автобусе — её и ещё троих таких же стариков, чьи родственники тоже решили, что старикам место в казённом доме.
Психиатр оказался молодым человеком в очках, с бородкой и усталыми глазами. Он задавал вопросы: как зовут, сколько лет, какой сегодня день, кто президент, сколько будет семью восемь, как называется столица Франции.
Нина Петровна отвечала. Все вопросы. Кроме последнего — про Париж она забыла, но быстро вспомнила, когда доктор подсказал.
— С памятью проблемы, — записал он в карту. — Возрастные изменения. Но в целом — ориентирована, критична к своему состоянию, социально адаптирована.
Он написал заключение, не глядя на неё. Нина Петровна хотела спросить — что там? Но побоялась.
А через две недели, перед самым заседанием, ей позвонила дочка. Впервые за полгода сама, не по смс.
— Мама, — голос у Оли был растерянный. — Тут такое дело... У нас муж попал в аварию. Он в реанимации. Я не могу приехать. Вообще не могу.
— А как же суд? — спросила Нина Петровна.
— Мама, ну какой суд? Тут жизнь человека. Ты сама как-нибудь. Скажи им, что ты нормальная. Не отдавай комнату.
Нина Петровна положила трубку и долго смотрела на телефон. Потом достала с антресолей старый альбом с фотографиями. Открыла на странице, где Оле шесть лет, она стоит на стуле в новых туфельках и улыбается, щербатая, счастливая.
Маленькая. Родная. Которая теперь даже не приедет.
Второе заседание длилось сорок минут.
Светка привела двух свидетелей — соседку из пятой квартиры, которая жила этажом выше и никогда не спускалась вниз, и какого-то мужчину в кожаном пальто, который представился «общественным деятелем». Соседка подтвердила: да, видела, как Нина Петровна ходила по коридору в грязном халате и разговаривала сама с собой. Мужчина в пальто подтвердил: да, слышал крики из комнаты, жаловались жильцы.
Нина Петровна хотела крикнуть, что халат у неё чистый, что разговаривает она с котом, единственным живым существом, которое её ещё помнит, и что никаких криков не было. Но судья перебила:
— Гражданка Соколова, у вас есть свидетели защиты?
— Мой участковый... он был, когда я упала... — начала Нина Петровна.
— Является ли участковый вашим родственником или знакомым?
— Нет.
— Он присутствует в зале?
— Я не знала, что надо звать...
Судья вздохнула. Достала заключение экспертизы.
— Психолого-психиатрическая экспертиза показала: гражданка Соколова Н.П. страдает хроническим заболеванием — сосудистая деменция на фоне атеросклероза, начальная стадия. Память снижена, критичность к своему состоянию сохранена частично. Тем не менее, эксперты пришли к выводу, что в настоящее время Соколова Н.П. может самостоятельно принимать решения, касающиеся её жизни и здоровья. В признании недееспособности отказать.
Светка побелела. Николай Иванович сжал кулаки. Димка уставился в пол.
— Однако, — продолжила судья, — суд считает необходимым удовлетворить иск в части переселения гражданки Соколовой в связи с невозможностью совместного проживания с соседями. Учитывая жалобы истца на антисанитарное поведение ответчика, наличие конфликтных ситуаций, суд постановляет: обязать администрацию города предоставить гражданке Соколовой Н.П. отдельное жилое помещение маневренного фонда в течение трёх месяцев. Комнату в коммунальной квартире передать в распоряжение администрации для последующего перераспределения.
Нина Петровна не поняла. Она смотрела на судью, на Светку, которая уже улыбалась во весь рот, на бумаги, которые быстро собирала секретарша.
— То есть... — начала она.
— Вас переселяют, гражданка Соколова, — сказала судья, не поднимая глаз. — В общежитие. На время. Пока не найдётся постоянное жильё.
— Но у меня есть комната! — голос Нины Петровны сорвался на крик. — Своя комната! Я в ней сорок лет живу! По какому праву?
— По решению суда, — судья поднялась. — Заседание закрыто.
Через две недели пришли приставы.
Нина Петровна сидела на своей кровати, в своей комнате, с обоями в цветочек, и смотрела, как мужчины в форме записывают что-то в протоколы. Рядом стояла Светка — в новом халате, с блокнотом, давала указания.
— Вот здесь у неё газетные стопки, это пожароопасно. Здесь тряпки, это антисанитария. Здесь кошачий лоток, это нарушение.
Кота, Мурзика, Нина Петровна отдала накануне соседке с первого этажа, тёте Маше, которая плакала вместе с ней на лестничной клетке.
— Куда же ты, Нина? — шептала тётя Маша, гладя кота. — Как же ты одна?
— В общежитие, — ответила Нина Петровна. — На выселки. Говорят, комнаты там маленькие, но чистые.
Она врала. Она не знала, куда её везут. Автобус пришёл в девять утра — старый, жёлтый, с потёртыми сиденьями. Водитель помог загрузить два чемодана — в одном были вещи, в другом — бабушкин сервиз, хрусталь и швейная машинка. Всё, что осталось от прошлой жизни.
Когда автобус отъезжал, Нина Петровна обернулась. Светка стояла на балконе — своём, общем, который завтра станет только её — и курила, глядя вслед.
Общежитие на Промышленной оказалось пятиэтажкой из серого кирпича, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами в подъезде. Комната — восемь метров, железная кровать, тумбочка, вешалка. В углу — плитка на две конфорки и маленький холодильник, который гудел как трактор.
Душ и туалет — общие, в конце коридора.
Соседи — такие же, как она. Старики, которых выселили дети, или алкаши, которые сами себя довели, или одинокие женщины с тяжёлыми сумками и пустыми глазами.
В первую ночь Нина Петровна не спала. Сидела на кровати, смотрела в окно на тополиную аллею, за которой начинался пустырь, и плакала. Тихо, чтобы никто не слышал.
Она вспоминала свою комнату. Как просыпалась утром и слышала, как за стенкой возится Светка. Как ставила чайник на общей кухне и здоровалась с Клавдией. Как выходила на балкон и смотрела, как во дворе играют дети — маленькие, чужие, но живые.
Сорок лет. Полжизни.
Теперь её нет. И никогда не будет.
Через месяц она получила письмо от дочки. Короткое, на полстраницы.
«Мама, мы переезжаем в Краснодар. Там мужу предложили работу. Деньги буду высылать, как смогу. Квартиру продаём, так что пока туго. Держись».
Нина Петровна положила письмо в карман халата — старого, потрёпанного, того самого, который Светка назвала грязным. Надела тапки — те самые, что находила на подоконнике залитыми вареньем. И пошла на кухню — общую, казённую, где пахло щами и отчаянием.
Там уже сидела женщина в синем халате, с красными от слёз глазами.
— Новенькая? — спросила Нина Петровна.
— Ага, — женщина вытерла нос рукавом. — Вчера привезли. Сын с невесткой выгнали. Квартиру продали, себе двушку в новостройке купили. А меня сюда.
— Как зовут?
— Зоей.
Нина Петровна поставила чайник. Достала из кармана два пакетика — последних, подаренных тётей Машей на прощание.
— Давай чай пить, Зоя. Жить будем.
Она улыбнулась. В первый раз за долгие месяцы. Невесело, но твёрдо.
Потому что, кроме неё, здесь больше некому было улыбаться.
