— Ты думала, я буду вечно терпеть твое присутствие в этом доме? Эта квартира — моя крепость, а ты в ней лишь досадная помеха, которую я скоро устраню.
Игорь уже получил все бумаги, он придет и вышвырнет твои тряпки прямо на лестничную клетку, как только меня не станет.
Ты тридцать лет молчала, вот и молчи дальше, пока чужие люди будут сносить стены твоей жалкой комнатушки.
Мне плевать, куда ты пойдешь, хоть на вокзал, ты это заслужила в тот день, когда предала меня!
Будильник на тумбочке Нины щелкнул ровно в шесть утра. Она не дала ему прозвонить и секунды, мгновенно прижав кнопку сухим, узловатым пальцем.
В этой квартире тишина была не просто отсутствием звуков, она была фундаментом, на котором держалась их общая, разделенная на два лагеря жизнь.
Нина села на кровати, прислушиваясь. За стеной, в большой комнате, было тихо.
Лариса всегда вставала позже, подчеркивая свое право на долгий сон хозяйки лучшей территории.
Нина накинула халат и замерла у двери своей комнаты. Сегодня был ее черед занимать ванную с 6:10 до 6:30.
График, выведенный каллиграфическим почерком Ларисы еще в девяносто пятом году, висел на внутренней стороне кухонной двери, пожелтевший и покрытый пятнами жира, но незыблемый, как конституция.
Выйдя в коридор, Нина привычно отвела глаза от зеркала в прихожей. Она знала, что там отразится маленькая, согбенная женщина с поджатыми губами.
Граница проходила ровно посередине коридора — по едва заметной царапине на линолеуме, которую они когда-то провели старым ножом.
Запершись в ванной, Нина пустила воду тонкой струйкой. Лишний шум мог быть расценен как провокация.
Вернувшись в свою комнату, она дождалась времени, когда можно было выходить на кухню, и достала телефон.
Ей нужно было выговориться. Клавдия Петровна, бывшая коллега по библиотеке, была единственным человеком, который знал их тайну.
— Да, Клавочка, доброе утро, — прошептала Нина в трубку, прикрывая рот ладонью. — Да, все так же.
Она вчера опять оставила записку. Представляешь, написала: «Твой кефир занимает слишком много места на полке, передвинь на два сантиметра влево».
Я специально линейку взяла, Клавочка. Там и одного сантиметра лишнего не было.
Просто изводит она меня.
— Господи, Ниночка, — раздался в трубке скрипучий голос подруги. — Тридцать лет! Вы же родные сестры. Ну сколько можно?
Тот Виктор уже, небось, и имя ваше забыл, и детей вырастил, и внуков нянчит где-нибудь в своем Магадане или куда он там уехал.
А вы все делите его тень в коридоре.
— Ты не понимаешь, Клава. Это не про Виктора уже давно. Это про то, как она тогда нагло заявила, что он ее выбрал.
А потом, когда он уехал, она же меня и обвинила. Сказала, что я его напугала своими слезами.
Лариса всегда была такой — гордой, непрошибаемой.
Ты бы видела, как она проходит мимо моей двери. Голову задерет, подбородок выставит, будто она королева Англии, а я — приживалка в ее дворце.
— А ты? Ты-то зачем молчишь? — вздохнула Клавдия. — Подойди, скажи: «Лариса, давай чаю попьем». Ну не укусит же она тебя.
— Нет, Клавочка, — Нина горько усмехнулась. — Слово — это признание поражения. Кто первый заговорит, тот и проиграл.
Она считает, что я виновата, я считаю — она. Мы так и живем.
Я вчера видела, как она в коридоре стояла, на мою дверь смотрела. Думала, может, постучит?
Нет, развернулась и ушла. А на холодильнике потом появилась записка: «Кран на кухне капает, закручивай сильнее, не казенная вода».
— И ты промолчала?
— А что я сделаю? Я написала в ответ на обороте чека: «Слесаря вызывай сама, у меня смена в субботу».
Она этот чек смяла и в ведро бросила так громко, чтобы я слышала. Мы же по звукам друг друга понимаем.
Я знаю, когда она злится — она пятками сильнее стучит по паркету.
А когда ей грустно — долго в ванной сидит, воду льет, будто плачет под шум.
Но я к ней не пойду. Никогда.
В коридоре послышались тяжелые шаги. Лариса вышла из своей комнаты. Нина мгновенно замолчала и положила трубку.
Она слышала, как сестра прошла на кухню, как щелкнула кнопка чайника. Теперь Нине нужно было ждать ровно двадцать минут, пока кухня освободится.
Лариса, высокая, когда-то статная женщина с копной седых волос, заколотых в строгий пучок, стояла у окна и ждала, пока закипит вода.
Она ненавидела эту кухню. Ненавидела эти обои в цветочек, которые они выбирали вместе еще при живой матери.
Мать тогда говорила: «Девочки, живите дружно, квартира большая, места хватит». Хватило только на ненависть.
Лариса достала из ящика стола блокнот и ручку. На чистом листке она размашисто написала:
«В четверг придут проверять газ. Будь дома с десяти до двенадцати. Я ухожу в поликлинику».
Подумав, она добавила: «И не забудь протереть пыль на своей полке в прихожей, от нее дышать нечем».
Она приклеила листок на дверцу холодильника под старый магнит в форме кота.
Ее взгляд упал на маленькую баночку джема, стоявшую на половине Нины.
«Опять сладкое ест, — подумала Лариса. — Диабет заработает, а мне возись потом».
Но тут же отогнала эту мысль. Пусть делает что хочет.
Вернувшись в свою комнату, Лариса села в старое кресло и взяла стационарный телефон.
Она набрала номер своего племянника по линии двоюродного брата — Игоря.
Тот был единственным родственником, который изредка звонил ей, рассчитывая на наследство.
— Да, Игореша, это тетя Лариса, — сказала она, и ее голос мгновенно стал мягким, почти медовым. — Да, все по-прежнему.
Живем как в коммунальном а..ду. Она опять заперлась в своей конуре и сопит там.
Ты не представляешь, как тяжело делить пространство с человеком, который тебя презирает.
— Тетя Ларис, ну вы же сами не идете на контакт, — послышался на том конце ленивый мужской голос. — Может, разъехаться вам? Продать квартиру, поделить деньги...
— Никогда! — отрезала Лариса. — Я не отдам ей ни метра. Она только и ждет, чтобы я сдалась.
Эта квартира досталась нам от родителей, и я здесь хозяйка по праву старшей.
Я тебе больше скажу, Игорь... Я тут подумала. Ты ведь мне помогаешь, продукты привозишь иногда. Я решила, что моя доля должна достаться тебе. Полностью.
— Ого, — оживился Игорь. — Это серьезный разговор. А Нина Николаевна как же?
— А никак. Пусть это будет моим ей прощальным подарком.
Она думает, что после моей смерти станет владелицей всего дома. Мечтает, небось, как стены снесет и сделает себе залу.
А вот нет. Придешь ты, и будешь делать здесь, что захочешь. Хоть ремонт, хоть перепланировку.
Она тридцать лет молчала, вот пусть и дальше молчит, когда увидит, на кого я квартиру отписала.
Ты ведь меня не оставишь, Игорек?
— Ну что вы, тетя Лариса. Я всегда за справедливость. Если она вас так обидела в молодости, то поделом ей.
Когда приехать бумаги оформить?
— Завтра и приезжай. Пока ее дома не будет. Она в аптеку пойдет в обед, я знаю ее расписание до минуты. Мы все сделаем быстро.
И не вздумай ей проговориться, если случайно встретишь в подъезде.
— Понял, не д...рак. До завтра тогда.
Лариса положила трубку и тяжело выдохнула. Сердце неприятно кольнуло. Она подошла к комоду и достала старую фотографию.
На ней две молодые девушки в легких платьях смеялись, обнимая высокого парня в военной форме.
Это было последнее лето их счастья. Виктор тогда ухаживал за Ларисой, дарил цветы, обещал забрать с собой в гарнизон.
А потом... потом Лариса нашла его на этой самой кухне с Ниной. Они просто разговаривали, но Нина смотрела на него так, как смотрят только на божество.
И Виктор... он улыбался ей слишком нежно.
В тот вечер случился грандиозный скан...дал. Крик стоял такой, что сбежались соседи.
Лариса кричала, что Нина предательница, что она всегда завидовала ее красоте. Нина рыдала и клялась, что ничего не было.
А Виктор... Виктор просто собрал вещи и уехал в ту же ночь, не выдержав этого женского безумия.
Он не выбрал никого. Он просто исчез из их жизни, оставив после себя выжженное поле.
На следующее утро сестры проснулись и не сказали друг другу ни слова. Прошел день, неделя, месяц. Они начали вести раздельное хозяйство.
Сначала это казалось игрой, способом наказать друг друга молчанием. Но игра затянулась на десятилетия.
Нина в своей комнате слышала приглушенный голос сестры, доносившийся через стену.
Она не разбирала слов, но интонация Ларисы — эта приторная сладость, которую та приберегала для «нужных» людей — всегда вызывала у нее тошноту.
«Опять с Игорем шепчется, — подумала Нина. — Плетет что-то. Зм..ея подколодная».
Она встала и подошла к окну. Во дворе гуляли дети, соседка выбивала ковер. Жизнь бурлила, а здесь, в их двухкомнатной крепости, время застыло.
Нина иногда ловила себя на мысли, что уже не помнит звука голоса сестры. Какой он теперь? Охрипший от старости? Или все такой же резкий, как тридцать лет назад?
Она вышла из комнаты, когда услышала, что дверь в комнату Ларисы захлопнулась.
На кухне на холодильнике висела новая записка. Нина прочитала ее, поджав губы. Проверка газа.
Политика Ларисы всегда была такой — приказывать через бумажки. Нина сорвала листок, перевернула его и написала внизу: «Газовщиков впущу. Твои сапоги в коридоре мешают проходу, убери в шкаф».
Она оставила записку на столе, придавив ее солонкой. Это было их поле боя. Каждый клочок бумаги — снаряд. Каждая капля воды в раковине — повод для новой партизанской вылазки.
Ближе к вечеру Нина вышла в коридор, чтобы забрать почту из ящика на двери. Соседка по лестничной клетке, тетя Паша, как раз выходила выносить мусор.
Она остановилась, увидев Нину, и сокрушенно покачала головой.
— Ниночка, ну как вы там? — шепотом спросила она. — Все так же? Гробовая тишина?
— Здравствуйте, тетя Паша, — так же тихо ответила Нина. — Да, все без изменений. Живем.
— Вы же как две тени по подъезду ходите. Мы с девчонками на лавочке вчера обсуждали — ну ведь грех это, родные люди, одна кр..вь.
Скоро уж к Богу на отчет идти, а вы все в молчанку играете. Лариса-то совсем осунулась, ты видела?
— У нее своя жизнь, у меня своя, — отрезала Нина, стараясь не смотреть соседке в глаза. — Нам так удобнее. Никто никому не мешает, никто не лезет в душу. Мы привыкли.
— Привыкли они... — тетя Паша махнула рукой. — Да это же болезнь какая-то. Вы же друг друга живьем закапываете. Вот помрете в разных комнатах, и никто не узнает, пока дух пойдет.
— Не говорите глупостей, тетя Паша. У нас график. Если кто-то не выйдет в ванную в свое время, вторая поймет, что что-то не так.
Нина захлопнула дверь, чувствуя, как мелко дрожат руки. Соседи считали их сумасшедшими, городскими сумасбродками, которые превратили свою жизнь в перформанс.
Но для Нины это не было сумасшествием. Это была единственно возможная форма существования.
Если она заговорит с Ларисой, ей придется признать все эти годы ошибкой. Ей придется столкнуться с тем, что она потратила свою молодость, свою красоту и возможность создать семью на то, чтобы доказать сестре свою правоту. А права ли она была?
Нина прошла на кухню. На столе лежала ее записка, но под ее текстом появилась новая строчка, написанная красным карандашом Ларисы: «Шкаф переполнен твоим хламом. Сапоги будут стоять там, где стоят. Не нравится — не смотри».
Нина почувствовала прилив привычного раздражения, которое на мгновение заглушило тоску. Это раздражение было ее топливом.
Оно заставляло ее вставать по утрам, следить за собой, держать комнату в идеальной чистоте — вдруг Лариса случайно заглянет в открытую дверь.
Она начала готовить ужин. Одна сосиска, две картофелины. Все порционно, все только для себя.
Лариса в это время обычно пила чай с сухарями в своей комнате, демонстративно игнорируя запахи, доносящиеся из кухни.
Когда Нина закончила, она тщательно вымыла за собой посуду, вытерла раковину насухо и проверила, не осталось ли на плите брызг жира.
Лариса была помешана на чистоте, когда дело касалось общих зон, и Нина не давала ей ни единого повода придраться.
Проходя мимо двери сестры, Нина на мгновение остановилась. Из-за двери доносился кашель — сухой, надсадный.
Нина замерла, сжимая в руках кухонное полотенце. Сердце екнуло. «Может, заболела? — промелькнула мысль. — Надо бы зайти... спросить...»
Она уже подняла руку, чтобы постучать, но в этот момент кашель прекратился, и послышался звук передвигаемого стула.
Лариса что-то ворчливо пробормотала себе под нос, и этот звук — привычный, недовольный — мгновенно вернул Нину в реальность.
Она опустила руку. Нет, Лариса не оценит заботу. Она воспримет это как вторжение, как нарушение суверенитета.
Нина вернулась в свою комнату и плотно прикрыла дверь. Она достала из шкафа старый фотоальбом и долго листала его, глядя на снимки, где они с Ларисой еще маленькие, с бантами, сидят на коленях у отца. На тех фото они держались за руки.
— Почему все так, папа? — прошептала Нина, глядя на черно-белый снимок. — Почему мы стали друг другу чужими в этом доме?
Ответа не было. Была только тишина, заполнявшая углы комнаты, просачивавшаяся сквозь щели в дверях.
Эта тишина была их общим одеялом, под которым они прятались от мира.
Вечер катился к концу. В 22:00 Лариса должна была выйти в ванную на вечерний моцион.
Нина сидела в кресле и ждала звука открываемой двери.
Это был их ежевечерний ритуал. Щелчок замка, шаги, шум воды, снова шаги, снова щелчок. Все по расписанию. Никаких сюрпризов.
Когда Лариса прошла мимо ее двери, Нина почувствовала легкое дуновение воздуха.
Сестра прошла быстро, почти пробежала. «Торопится, — подумала Нина. — Наверное, хочет сериал досмотреть».
Они знали привычки друг друга лучше, чем знали бы их мужья или дети.
Нина знала, что Лариса любит крепкий чай с тремя ложками сахара, но никогда не признается в этом, потому что считает сахар вредным.
Лариса знала, что Нина по ночам читает при тусклом свете ночника, и это портит ей и без того слабое зрение.
Они следили друг за другом через замочные скважины быта, через звуки, запахи и записки.
Их вражда стала их главной связью. Это была самая долгая и самая честная близость в их жизни.
Без этой тихой войны их существование потеряло бы всякий смысл. Им нужно было это противостояние, чтобы чувствовать себя живыми.
Лариса, вернувшись из ванной, долго стояла у окна в своей комнате. Она смотрела на огни города и думала о завтрашнем визите Игоря.
Ей было страшно, но это был страх, смешанный с триумфом. Она наконец-то сделает ход, который Нина не сможет проигнорировать.
Она разрушит это молчаливое равновесие, которое сама же и создала тридцать лет назад.
— Ты сама виновата, Нина, — тихо сказала Лариса в пустоту комнаты. — Ты всегда хотела быть лучше меня. Всегда хотела забрать то, что принадлежит мне по праву.
Ну вот, теперь ты получишь то, что заслужила.
Она легла в постель, но долго не могла уснуть. Мысли о Викторе, о той роковой ночи, о годах тишины кружились в голове, как осенние листья.
Она вспомнила, как в первый год их молчания Нина пыталась с ней заговорить.
Она подошла тогда, молодая, заплаканная, и сказала: «Лариса, ну давай забудем, он же просто мужчина».
А Лариса тогда просто отвернулась и ушла в свою комнату. И заперла дверь. Навсегда.
Теперь это молчание стало их кожей, их дыханием. Они обросли им, как кораллы обрастают камнем.
Соседи считали их странными, сумасшедшими стар..ухами, которые не могут поделить квартиру.
Но они не понимали главного: эта квартира была не просто жильем. Это был храм их гордости, памятник их несостоявшейся любви и их вечной ненависти.
Нина в соседней комнате тоже не спала. Она слушала, как за стеной ворочается Лариса.
Она слышала каждый скрип кровати, каждый вздох. Она знала, что сестра тоже не спит.
В этой общей бессоннице была какая-то странная, из..вращ..енная нежность. Они были вместе, даже будучи разделенными стеной и тридцатью годами обид.
***
График, висевший на холодильнике, впервые за тридцать лет дал сбой. В 6:10 утра дверь большой комнаты не открылась.
Нина стояла в коридоре, сжимая в руках полотенце, и смотрела на крашеную древесину, за которой стояла пугающая тишина.
Обычно в это время она слышала тяжелое шарканье тапочек Ларисы, скрип половицы у порога и недовольное сопение.
Но сегодня внутри было глухо, как в склепе.
Нина прождала пять минут, десять. Сердце колотилось в горле. Она подошла к своей комнате, взяла телефон и дрожащими пальцами набрала номер Клавдии Петровны.
— Клава, она не вышла, — прошептала Нина, едва слыша собственный голос. — Ее время в ванной уже десять минут как идет, а там тишина. Что мне делать?
— Господи, Ниночка, может, проспала? — голос подруги в трубке звучал заспанно. — Она же человек, а не робот.
— Лариса не просыпает, Клава. Никогда. Она даже в бреду бы встала, чтобы я, не дай бог, не заняла ее время. Я боюсь заходить. Вдруг она... ну, ты понимаешь.
— Не выдумывай раньше времени! Постучи просто. Это же не разговор, это сигнал.
— Не могу. Мы договорились: никаких контактов. Я подожду еще пять минут и пойду на кухню. Если она не выйдет к завтраку, значит, точно что-то случилось.
Нина положила трубку и прислонилась лбом к прохладному косяку. Она чувствовала, как внутри нее борется ледяная гордость и липкий, первобытный страх.
Прошло еще пятнадцать минут. Кухонные часы мерно отсчитывали секунды, которые казались ударами молота.
Наконец, Нина не выдержала. Она подошла к двери сестры и приложила ухо к замочной скважине.
Из комнаты донесся тяжелый, хриплый ст..он. Потом звук чего-то падающего — кажется, стакан с водой полетел на пол.
— Лариса? — Нина сама испугалась своего голоса. Он прозвучал чужим, заржавевшим от долгого молчания. — Лариса, ты слышишь меня?
Ответа не было, только прерывистое, свистящее дыхание. Нина толкнула дверь. Она не заходила в эту комнату с конца восьмидесятых.
В носу невольно защекотало от спертого воздуха — окна были плотно зашторены. На широкой кровати, утопая в подушках, лежала сестра.
Ее лицо было землистого цвета, губы пересохли и потрескались. Она пыталась приподняться, опираясь на локоть, но рука дрожала и подламывалась.
— Уйди... — прохрипела Лариса. Это было единственное слово, которое она смогла выдавить, прежде чем голова ее снова упала на подушку.
Нина замерла на пороге. Ее парализовало. Она видела перед собой не врага, не ту властную и злую женщину, которая писала ядовитые записки, а беспомощное, сломленное существо.
— Я сейчас врача вызову, — сказала Нина, пятясь назад. — Я быстро.
Она выскочила в коридор и снова схватилась за телефон. Весь день прошел как в тумане. Скорая, врачи, какие-то таблетки, рецепты.
Диагноз звучал неутешительно — тяжелый гипертонический криз на фоне застарелых проблем с сердцем.
Врач, пожилой мужчина в потертом халате, долго смотрел на сестер, переводя взгляд с одной на другую.
— Ей нужен полный покой и уход, — сказал он, вытирая очки. — Сама она даже до кухни не дойдет.
Кормить с ложечки, давать лекарства по часам. Есть кому присмотреть?
— Есть, — коротко ответила Нина, глядя в пол.
Когда врач ушел, в квартире воцарилась еще более тяжелая тишина. Нина стояла на кухне, глядя на пустую кастрюлю.
Обет молчания, который был их броней, теперь казался петлей на шее. Она знала, что Лариса не попросит помощи, даже если будет умирать от жажды.
Гордость этой женщины была больше, чем инстинкт самосохранения.
Нина достала курицу из морозилки. Она делала все механически: чистила морковь, резала лук, снимала пену с бульона.
Когда суп был готов, она налила его в небольшую пиалу и поставила на поднос. Туда же положила стакан воды и таблетки.
Она вошла в комнату Ларисы без стука. Сестра лежала с закрытыми глазами.
— Ешь, — сказала Нина, ставя поднос на тумбочку. — Тебе нужно пить лекарства.
Лариса не открыла глаз, только плотнее поджала губы. Она видела этот поднос, она чувствовала тепло, исходящее от миски с бульоном, но признать, что она зависит от «предательницы» Нины, было выше ее сил.
— Я оставила здесь, — Нина развернулась и вышла, плотно закрыв дверь.
Через час, когда она заглянула в комнату, пиала была пуста.
Лариса съела все до последней капли, но тарелку отодвинула на самый край тумбочки, почти к двери, будто показывая — я взяла это только потому, что мне положено, а не потому, что я тебе благодарна.
Вечером Нина снова позвонила Клавдии.
— Она молчит, Клава. Ест, пьет, но молчит. Я захожу, поправляю ей одеяло, а она отворачивается к стене.
Я вчера видела, как у нее из глаз слезы текут, но стоит мне подойти ближе — сразу каменеет.
— Ниночка, это же гордыня, — вздыхала Клавочка. — Она не может простить себе, что оказалась слабой. А ты молодец. Ты выше этого.
— Да какое там «выше», Клава... Я сегодня стирала ее вещи. Тайком, пока она спала под таблетками.
Вытащила из корзины ее ночную рубашку, халат. Знаешь, мне так страшно стало. Они такие маленькие, эти вещи.
Она совсем высохла, Клава. От нее ничего не осталось, кроме этой злости дурацкой.
Я сушила их на обогревателе у себя в комнате, чтобы она не услышала шум стиральной машины.
А утром подложила чистые обратно.
— И она не заметила?
— Заметила, конечно. Я видела, как она на халат смотрела, когда я ей чай принесла.
Он же отутюженный был. Она его надела, но так ничего и не сказала. Просто кивнула едва заметно. Это у нас теперь вместо «спасибо».
Дни сливались в бесконечную череду процедур. Нина превратилась в тень. Она научилась двигаться по квартире бесшумно, чтобы не раздражать Ларису.
Она готовила ее любимые блюда — те, что они ели в детстве: сырники с изюмом, запеченную рыбу.
Она оставляла еду на столе в большой комнате и уходила раньше, чем Лариса успевала открыть глаза.
Лариса же вела свою игру. Она видела, как сестра старается. Видела чистые полы, свежее постельное белье, слышала, как Нина по ночам тихонько плачет на кухне, думая, что ее никто не слышит.
В груди у Ларисы что-то ворочалось — не то раскаяние, не то еще большая обида.
Она ненавидела себя за эту немощь.
Каждый кусок хлеба, принесенный Ниной, казался ей горьким.
Однажды днем, когда Нина была в магазине, к Ларисе пришел Игорь.
Он вошел своим ключом, который она дала ему еще месяц назад.
Лариса сидела в кресле, обложенная подушками. Она выглядела плохо, но глаза ее лихорадочно блестели.
— Ну что, тетя Лариса, как вы? — Игорь присел на край стула, не снимая куртки. — Совсем сдали?
— Не дождешься, Игорек, — голос Ларисы был слабым, но в нем прорезались прежние властные нотки. — Живая я.
Видишь, как она вокруг меня пляшет? Думает, загладит вину своим супом.
— А что, кормит? — ухмыльнулся племянник. — Это хорошо. Пусть старается. Вы бумаги-то подписали? Юрист спрашивал.
— Все подписала, — Лариса указала на папку, лежащую под газетами на комоде. — Дарственная на твое имя.
Моя доля теперь твоя, Игорь. Только помни, что я просила. Как только меня не станет — никакой пощады. Никаких совместных проживаний.
Выживешь ее отсюда. Пусть поймет, что в этой жизни за все надо платить.
— Да не волнуйтесь вы так, тетя Ларис. Все сделаем по высшему разряду. У меня уже и покупатели на примете есть, если что.
Или сам въеду, стены снесу, сделаю студию.
Нина Николаевна — женщина тихая, она мешать не будет, а если будет — найдем способы.
— Она не тихая, она хитрая, — Лариса закашлялась, прижимая платок к губам. — Она тридцать лет выжидала, когда я ослабну. И вот, дождалась.
Теперь она думает, что хозяйка.
А ты придешь и покажешь ей, кто здесь настоящий владелец. Забери папку, Игорь. Спрячь. Чтобы она не нашла раньше времени.
— Хорошо, хорошо. Вы лежите, не волнуйтесь. Лекарства-то есть?
— Она покупает. Все покупает на свою пенсию, — Лариса криво усмехнулась. — Д...ра она, Игорь.
Тратит последнее на ту, кто ее со свету сжить хочет.
Ну, иди. Она скоро вернется. Не хочу, чтобы она тебя здесь застала.
Игорь ушел, аккуратно прикрыв дверь. Лариса закрыла глаза. В голове шумело.
Она чувствовала себя предательницей, но это чувство приносило ей странное удовлетворение. Это была ее последняя воля, ее финальный аккорд.
Через полчаса вернулась Нина. Она принесла тяжелые сумки, пахнущие свежим хлебом и какими-то лекарствами.
Она зашла в комнату Ларисы, чтобы поставить стакан со свежевыжатым соком.
— Лариса, я сок принесла. Пей, пока свежий, витамины нужны.
Лариса ничего не ответила, она притворилась спящей.
Нина постояла минуту, глядя на сестру, потом вздохнула и начала поправлять одеяло.
Ее рука случайно задела стопку газет на комоде. Газеты соскользнули на пол, обнажив край синей папки.
Нина наклонилась, чтобы поднять бумаги. Она никогда не рылась в вещах сестры, это было выше ее правил.
Но слово «Договор», написанное крупным шрифтом на первой странице, заставило ее замереть.
Она взяла папку в руки. Сердце забилось часто-часто, отдавая пульсом в висках.
Она начала читать. Сначала бегло, не веря своим глазам, потом — вчитываясь в каждое слово.
«Дарственная... доля в праве собственности... Игорь Владимирович... безвозмездно...»