Самым легкомысленным литератором Серебряного Века называли Николая Агнивцева. А ещё - русским Беранже, это прозвище и самому поэту весьма импонировало. В невероятно тяжёлое время он писал светлые и милые песенки и куплеты, которые позволяли воспринимать окружающий мир не слишком серьезно - а ведь сочинять трагические баллады или философские вирши более почётно и, наверное, проще.
Множество текстов Агнивцева стали популярными песнями в 20-е и 30-е годы ХХ века благодаря интересу к ним Александра Вертинского, Дмитрия Кабалевского, Сергея Прокофьева, Александра Варламова и многих других композиторов. «Гимназисточка» Вертинского — это яркий симбиоз двух стихотворений: Николая Агнивцева и Сергея Есенина, а самый известный романс на стихи Агнивцева «Дымок от папиросы» был написан советским композитором Исааком Дунаевским - творческим партнером поэта.
Дымок от папиросы
Взвивается и тает,
Дымок голубоватый,
Призрачный, как радость
В тени мечтаний.
Как это всё далёко –
Любовь, весна и юность.
Брожу я одиноко,
И душа тоски полна.
Неумолимо
Проходит
Счастье мимо.
Ко мне, я знаю,
Ты не вернешься никогда.
Дымком от папиросы,
Дымком голубоватым,
Мечтою невозвратной
Тает образ твой во мгле…
Удивительно, что легкий музыкально-поэтический жанр в послереволюционное время служил определенной отдушиной даже для победившего пролетариата - танго тиражировалось на патефонных пластинках, звучало на концертах, в парках и на эстраде. После Великой Отечественной «Дымок…» то ли запретили, то ли песня сама по себе забылась. Надолго забыли и автора текста - Николая Яковлевича Агнивцева…
Будущий поэт родился в Москве в семье потомственного дворянина. Его отец, председатель судебной палаты, получал частые переводы по службе, поэтому мальчик учился поочередно в гимназиях Москвы, Владивостока, Умани, Благовещенска. В восемнадцать лет Николай поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, но курса, к сожалению, не окончил. Возможно, приоритет был отдан литературе - Агнивцев начал публиковаться уже на втором курсе, сперва в журналах «Сатирикон», «Столица и усадьба», «Солнце России», а в 1913 году вышла его первая книга стихов «Студенческие песни. Сатира и юмор».
И, хотя тираж сборника быстро раскупили, недоучившийся поэт понял, что даже самое талантливое перо вряд ли обеспечит достойное существование. Санкт-Петербург в 1910-е годы славился большим количеством различных театров-кабаре, богемных литературных ресторанов, артистических кафе, среди которых самыми популярными были «Бродячая собака», «Приют комедиантов», «Дом интермедий». Николай Агнивцев приобрёл в каждом из них широкую известность как автор и исполнитель стихов, песенок и куплетов, звучавших с эстрады.
«Очень высокий, с длинными «поповскими» волосами, в черной бархатной блузе и клетчатых брюках, в руке дорогая трость с массивным набалдашником. На запястье браслет в виде толстенной цепи из огромных стальных звеньев. На полтуловища буквально выше всех окружающих он проходил по улицам, как инородное существо, как пришелец из другого мира. Человекожираф. С огромным бантом на шее. При этом своем богемном виде Агнивцев был безотказным работягой, что как-то не вязалось ни с его внешностью, ни с поразительно ленивой походкой». Таким запомнил Николая Агнивцева Алексей Каплер, в то время киносценарист и режиссёр немого кино, в будущем - ведущий «Кинопанорамы».
В 1917 году он вместе с режиссером Константином Марджановым и актером Федором Курихиным Агнивцев организовал собственный театр-кабаре «Би-ба-бо», вскоре переименованный в «Кривой Джимми». Изюминкой театра являлись шуточные репризы, одноактные пьесы и лирические стихотворения, подаваемые публике вперемешку. За репертуар отвечал, естественно, Агнивцев, привлекающий дополнительное внимание зрителей своей колоритной внешностью. Только время существования подобных заведений подходило к концу. В 1918 году в одной из пролетарских газет появилась разгромная статья под названием «Учреждение для паразитов» - чем это грозило основателям данного «учреждения», было вполне понятно, поэтому решение временно покинуть бурлящий Петроград явилось обоснованным решением - труппа двинулась на юг. Гастроли затянулись; поддавшись всеобщей панике и не усматривая впереди никакой для себя перспективы, Николай Агнивцев в 1921 году оказывается в Берлине, а затем и в Париже. Успешно выпускает книги «Блистательный Санкт-Петербург», «Мои песенки», участвует в издании сборника «Антология сатиры и юмора». Признание, деньги, друзья рядом. Чего же не хватало поэту? В эмиграции он выдержал ровно два года, затем написал прощальное письмо такого содержания:
«Прощайте, друзья, поймёте вы меня или нет, мне все равно, так как я порвал с людьми и думал только о русском небе, русском лесе, запахе предрассветного дымка из хлебной печи, и никто не может у меня отнять этой любви, этой молитвы за Россию».
В 1923 году Николай Яковлевич вернулся в Россию - в новорожденный СССР. Родина приняла заблудшего литератора, искренне пытавшегося перестроиться, приспособиться к изменившейся реальности. Точкой применения его таланта стал всесоюзный журнал «Крокодил», сатирические стихи и скетчи читали со сцены известные эстрадные и театральные артисты. Неожиданно поэт открыл для себя новую читательскую аудиторию - Агнивцев успел выпустить целых два десятка книжек для ребят. Легкомысленные песенки для кабаре и ресторанов видоизменились в современные детские сказочки и истории. Многие книги, такие как «Мыши из цирка», «Шарманочка», «Сказка с цветами», «Чашка чая», «Винтик-шпунтик», «Война игрушек» в советское время неоднократно переиздавались массовыми тиражами.
Он так и не смог перестроиться. Переделывая, а попросту, калеча свои старые стихи, внося в них новую мораль и суждения, поэт вступал в противоречие с собственным камерным талантом, со своей экзотической натурой.
В «Литературной энциклопедии», вышедшей в СССР в 1929 году, творчество Николая Агнивцева было занесено в раздел «экзотика, эротика и идеализация феодально-аристократической среды».
Почитаем его стихи-«песенки». Без предвзятости и поспешного анализа.
Первая
Разбирая поблекшие карточки,
Окроплю запоздавшей слезой
Гимназисточку в беленьком фартучке,
Гимназисточку с русой косой…
Все прошло. Кто теперь вас ревнует?
(Только вряд ли сильнее меня!)
Кто теперь ваши руки целует?
(И целует ли так же, как я?)
Где теперь вы? Все там же ль, где в паре
С дикой Зеей, швыряя ладьи,
Мчит по камням хмельная Сунгари
Золоченные воды свои?..
Может быть, вы уже стали дамой
И какой-нибудь Петька босой
Называет (о, Боже мой! ) мамой ―
Гимназисточку с русой косой?!
Ваш супруг ― консисторский чиновник,
К вам приходят Фомы Кузьмичи,
И у вас есть, конечно, любовник?!
Нет, довольно! О, сердце, молчи!
Разбирая поблекшие карточки,
Лишь одной я из них не порву…
Гимназисточку в беленьком фартучке,
Где ты, где ты? Ау?..
Это было в Барселоне 19-го мая
Вновь гранатные деревья расцвели, благоухая.
У вдовы сеньора Сузы собралася стая теток,
Черноокую Аниту убеждая выйти замуж.
Тетки все единогласно ей советовали выбрать
Барселонского гидальго Мануэло Эступидос.
- Для вдовы в поре цветущей не найдешь ты лучше мужа.
Он богат, в солидных летах, шестьдесят ему не больше!
На советы добрых теток улыбнулася Анита
И, потупив скромно очи, звонким молвила контральто:
- Ах, мне кажется, что, вместо одного такого мужа,
Трех мужей двадцатилетних я охотнее взяла бы.
При таком ответе странном стая теток в изумленьи
Вдруг отпрянула, закаркав:
- Ты с ума сошла, Анита!
А гранатные деревья улыбнулись, расцветая.
Это было в Барселоне девятнадцатого мая.
Даже непонятно
Хорошо жить на Востоке,
Называться бен Гассан
И сидеть на солнцепеке,
Щуря глаз на Тегеран!
К черту всякие вопросы.
Тишь да гладь и благодать.
Право, с собственного носа
Даже муху лень согнать.
Просто даже непонятно,
Персия то иль персидский рай.
Ай, как хорошо, ай, как приятно!
Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!
Хорошо сидеть на крыше
Персом с ног до головы
И толстеть там от кишмиша,
Абрикосов и халвы.
Если станет очень грустно,
Скушай персик от тоски.
Ай, как вкусно! Ай, как вкусно!
Ай, как вкусны персики!
Просто даже непонятно,
Персия то иль персидский рай.
Ай, как хорошо, ай, как приятно!
Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!
Чтоб любви ие прекословить,
Стоит только с крыши слезть.
Кроме персиков, еще ведь
Персианки тоже есть.
Ай, Лелива! Глаз, как слива,
Шаль, как пестрый попугай.
Ай, Лелива! Ай, Лелива!
Как целуется, ай-ай!
Просто даже непонятно,
Персия то, иль персидский рай.
Ай, как хорошо, ай, как приятно!
Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!
Фарфоровая любовь
В старомодном тихом зальце
Увлеклись, скосивши взоры,
Два фаянсовых китайца
Балериной из фарфора.
Увидав, что близок Эрос,
Улыбнулась танцовщица,
И ей очень захотелось
Перед ними покружиться.
Как легки её движенья,
Как скользит она по зале.
И китайцы в умиленьи
Головами закачали.
И меж ними танцовщица,
Улыбаясь им лукаво,
Всё кружится да кружится,
То налево, то направо.
И, споткнувшись в авантаже,
Вдруг упала без движенья.
Ах, в глазах китайцев даже
Потемнело от волненья.
Ах, как больно… Словно в спины
Им воткнули вдруг иголки.
Ах, разбилась балерина
На мельчайшие осколки…
Так окончился в том зальце —
Неожиданно и скоро —
Флирт фаянсовых китайцев
С балериной из фарфора…
Молитва ребёнка
Господи, Боже Ты мой,
С доброй, седой бородой,
Боже, склонись с неба к маленькой,
Господи, Боже Ты мой.
Очень мне плохо и жутко,
Очень мне холодно здесь...
Можно к Тебе на минутку
В небо по лесенке влезть?
Там - говорят - очень много
Хлеба в Твоей вышине...
Знаешь, все время, ей Богу,
Есть очень хочется мне.
С белого, белого неба
Кинь для России, Господь,
Чуточку черного хлеба,
Самую чуточку хоть.
Боже, для нас в переулке
Сделай, пожалуйста, так,
Чтоб пятачковая булка
Стоила снова пятак.
Чтоб русский с русским не дрались,
И чтоб еще по ночам
Не приходили, ругаясь,
Люди с винтовками к нам.
Боже, в любви неизменной,
Скоро ль придешь с высоты?
Только уже непременно
Сам опустись нынче Ты.
Если ж для дела такого
Сына - Христа - своего
Снова пришлешь Ты, то снова
Люди убьют здесь Его.
И вот еще, милый Боже,
Очень прошу Тебя я
Мне объяснить, отчего же
"Русской" ругают меня.
Русской была я и буду,
Если родилась такой!
Разве быть русской так худо?
Господи, Боже Ты мой.
С белого, белого неба
Кинь для России, Господь,
Чуточку черного хлеба,
Самую чуточку хоть...
Берлин 1921 г
Москва
Москва!.. Сколько гнева и боли
Скопилось, Родная Земля,
В молчаньи твоих колоколен,
В тяжелом дыханьи Кремля...
И чудится мне из тумана
Улыбка батыевых губ,
И посох царя Иоанна,
И гром бонапартовых труб.
И снова кремлевы святыни
Согнулись под гнетом оков...
Но встанут Пожарский и Минин
Из дрогнувших гневом гробов!
Москва, в эти дни крестной страды
Помилуй свой край и спаси, –
Зажженная Богом лампада
Пред ликом распятой Руси!..
1920-е гг.
Шпага декабря
На снежной площади, собою
В полдня столетье озаря,
Среди музейного покоя
Белеет шпага Декабря...
И до сих пор еще - в печали
Она вздыхает над собой...
Ее недаром ведь ломали
Над декабристской головой!
Она восстала! И - упала!
Из ножен вырвавшись, она
Была по первому сигналу
Кивком царя побеждена!
И всласть над ней смеялись пушки,
И гроб ее оплеван был!..
Лишь Александр Сергеич Пушкин
Ее стихами окропил...
И, хоть она гремит всесветно,
Но, гладя сломанный клинок,
Нет-нет и вздрогнет чуть приметно
Ее музейный номерок...
Белый вальс
О звени, старый вальс, о звени же, звени
Про галантно-жеманные сцены,
Про былые, давно отзвеневшие дни,
Про былую любовь и измены!
С потемневших курантов упал тихий звон,
Ночь, колдуя, рассыпала чары...
И скользит в белом вальсе у белых колонн
Одинокая белая пара...
— О, вальс, звени —
Про былые дни!
И бесшумно они по паркету скользят...
Но вглядитесь в лицо кавалера:
Как-то странны его и лицо, и наряд,
И лицо, и наряд, и манеры!..
Но вглядитесь в нее: очень странна она...
Неподвижно упали ресницы,
Взор застыл... И она — слишком, слишком бледна,
Словно вышла на вальс из гробницы!..
— О, вальс, звени —
Про былые дни!
И белеют они в странном вальсе своем
Меж колонн в белом призрачном зале...
И, услышавши крик петуха за окном,
Вдруг растаяли в тихой печали...
О, звени, старый вальс, сквозь назойливый гам
Наших дней обезличенно-серых:
О надменных плечах белых пудреных дам,
О затянутых в шелк кавалерах!..
— О, вальс, звени —
Про былые дни!
Как хохотали переулки
Был день и час, когда уныло
Вмешавшись в шумную толпу,
Краюшка хлеба погрозила
Александрийскому столпу!..
Как хохотали переулки,
Проспекты, улицы!... И вдруг
Пред трехкопеечною булкой
Склонился ниц Санкт-Петербург!..
И в звоне утреннего часа
Скрежещет лязг голодных плит!..
И вот от голода затрясся
Елизаветинский гранит!..
Вздохнули старые палаццо...
И, потоптавшись у колонн,
Пошел на Невский продаваться
Весь блеск прадедовских времен!..
И сразу сгорбились фасады...
И, стиснув зубы, над Невой
Восьмиэтажные громады
Стоят с протянутой рукой!..
Ах Петербург, как страшно-просто
Подходят дни твои к концу!..
— Подайте Троицкому мосту,
— Подайте Зимнему Дворцу!..
(Написано в преддверии революции 1917 года)
Мы
Некие в смокинг одетые атомы,
Праха веков маринованный прах,
Чванно картавят, что, мол, "азиаты мы",
На европейских своих языках!
Да! Азиаты мы! Крепкое слово!
В матерном гневе все наши слова!
Наши обновы давно уж не новы:
Киев и Новгород! Псков и Москва!
В наших речах - курский свист соловьиный,
Волга и Днепр! Океан и фиорд!
В наших речах - грохот снежной лавины,
Ржанье и топот Батыевых орд!
В наших глазах - золотой щит Олега,
Плеть Иоанна! Курганная тишь!
Мертвенный холод Байкальского снега,
Пламя Москвы и плененный Париж!
Эй, на запятки! Не вам ли завялым
Путь преградить разъярившимся нам?
Или, озлившись, мы хлопнем Уралом
По напомаженным вашим башкам!
В наших плечах - беломорские скалы!
В наших ушах - храп медвежьих берлог!
В наших сердцах - самоцветы Урала!
В нашей груди - древний каменный бог!
Коробка спичек
Как вздрогнул мозг! Как сердце сжалось!
Весь день без слов! Вся ночь без сна!
Сегодня в руки мне попалась
Коробка спичек Лапшина...
Ах, сердце — раб былых привычек!
И перед ним виденьем, вдруг
Из маленькой коробки спичек
Встал весь гигантский Петербург:
Исакий! Петр! Нева! Крестовский!
Стозвонно-плещущий Пассаж!
И плавный Каменноостровский!
И баснословный Эрмитаж!
И первой радости зарница!
И грусти первая слеза!
И чьи-то длинные ресницы...
И чьи-то серые глаза...
Поймете ль вы, чужие страны,
Меня в безумии моем?
Ведь это юность из тумана
Мне машет белым рукавом...
Последним шепотом привета
От Петербурга лишь одна
Осталась мне всего лишь эта
Коробка спичек Лапшина...
Беспризорный
Просто так… Ну совсем между прочим
Вылез боком из мусорной ямы
Маленький тряпичный Комочек
С человечьими глазами.
Почесался! Огляделся с опаской,
Попрыгал по снегу от холода…
И ― покатился колбаской
По жирному городу.
Страшен город для маленьких ночью!
Огневая гранитная прорва!
И страшно очень Комочку,
И жрать ему хочется здорово!..
Попытался украсть в первой лавке
Чего-нибудь там посытнее,
Но приказчики из-за прилавка
Надавали Комочку по шее!..
И вновь по морозу оттуда
Покатился Комочек, вздыхая…
И долго мотался, покуда
Не украл кошелька в трамвае!..
И напился Комочек с холоду!
Хоть и горько, а все же ― теплее!
И грозил спьяну жирному городу
Он за яму и битую шею!..
Докатился Комочек до точки!..
И ждет молча нас всех в своей яме
Маленький тряпичный Комочек,
С человечьими глазами.
Гранитный призрак
Как бьется сердце! И в печали,
На миг былое возвратив,
Передо мной взлетают дали
Санкт-Петербургских перспектив!..
И, перерезавши кварталы,
Всплывают вдруг из темноты
Санкт-Петербургские каналы,
Санкт-Петербургские мосты!
И, опершись на колоннады,
Встают незыблемой грядой
Дворцов гранитные громады
Над потемневшею Невой.
Пусть апельсинные аллеи
Лучистым золотом горят,
Мне петербургский дождь милее,
Чем солнце тысячи Гренад!..
Пусть клонит голову все ниже,
Но ни друзьям и ни врагам
За все Нью-Йорки и Парижи
Одной березки не отдам!
Что мне Париж, раз он не русский?!
Ах, для меня под дождь и град
На каждой тумбе петербургской
Цветет шампанский виноград!
И застилая все живое,
Туманом невским перевит,
Санкт-Петербург передо мной
Гранитным призраком стоит!..
(1923)
Смерть
Знайте: как-то, когда-то и где-то
Одинокий поэт жил да был…
И всю жизнь свою, как все поэты,
Он писал, пил вино и любил.
Обогнавши Богатство и Славу,
Смерть пришла и сказала ему:
— Ты поэт и бессмертен!... И право,
Как мне быть, я никак не пойму?!
Улыбаясь, развёл он руками
И с поклоном промолвил в ответ:
— В жизни я не отказывал даме!
Вашу руку!... И умер поэт.
За любовь!
Когда-то где-то в дни свои
жил некий человек,
Который не вкусил любви
за весь свой долгий век.
И потому и оттого
узнал весь край о нём,
И называли все его
великим мудрецом.
И вот явился, наконец,
сам царь проверить слух,
И оказалось, что мудрец
был просто слеп и глух!..
Звени, звени, мой третий тост,
звени же вновь и вновь
О вечно лгущей сказке звёзд!
Тост третий — за любовь!