Предыдущая глава:
Серый предрассветный сумрак еще стоял в углах пещеры, когда Хорм зашевелился на своем ложе. Костер почти прогорел, оставив после себя лишь горьковатый запах остывающей золы и едва заметное багровое мерцание в самой глубине углей. Старик сел, прислушиваясь к тишине. Тело, согретое вчерашним омовением, отозвалось не привычной сухой резью, а тяжелой, тягучей ломотой, какая бывает у дерева перед весенним сокодвижением.
Он начал собираться. Движения его были порывистыми, почти лихорадочными. Хорм торопливо натягивал свои унты, путаясь в кожаных завязках. Пальцы, все еще негнущиеся, плохо слушались, но он упрямо дергал ремешки, затягивая их до боли. Он взял свое старое одеяние из шкур, которое Ингрид оставила на камне у изголовья. Провел ладонью по шву — жила легла ровно, намертво скрепив разорванные края. Этот шов теперь казался ему важнее всех знаков власти, что он носил раньше.
Хорм суетливо оглядывался, ища свой мешок. Он схватил его, начал запихивать внутрь свой железный нож и обрывок старой шкуры, который служил ему подстилкой. Его дыхание было частым, сбивающимся на хрип. Он боялся. Не мороза, что ждал его за чертой оазиса, и не голодных зверей. Он боялся этого тепла, которое обволакивало его, шептало, что можно остаться, что старые кости заслужили покой, пусть у чужого, но доброго огня.
Ингрид поднялась бесшумно. Она уже не спала, наблюдая за ним из полумрака своего угла. Ульф тоже сидел, привалившись спиной к холодному камню, его глаза поблескивали в слабом свете углей, как у волка, затаившегося в засаде. Они оба видели эту суету, это странное, почти испуганное нетерпение старика.
— Хорм, — негромко позвала Ингрид. Она подошла ближе, кутаясь в мягкую накидку. — Ты уходишь? Что-то не так? Тебе плохо?
Старик замер, сжимая в руках край мешка. Он медленно поднял голову. В его глазах, глубоко запавших и обведенных темными кругами, метался неясный огонь. Он посмотрел на Ингрид, потом на Ульфа, и на мгновение его лицо исказилось, словно от сильной боли.
— Нет, — выдохнул он, и голос его прозвучал глухо, как стук камня о камень. — Все так. Слишком так, Ингрид.
Он выпрямился, насколько позволяла согбенная спина, и судорожно вздохнул.
— Я боюсь, что не успею. Нельзя терять время. Каждое солнце, что я провожу здесь, в тепле, крадет мою решимость. Чем дольше я нахожусь в Ян-Ура, тем меньше мне хочется уходить. Мое сердце становится мягким, как воск у огня, а оно должно быть твердым, как камень. Он снова принялся за мешок, заталкивая в него вещи с какой-то яростью.
— Я поклялся, — прохрипел он, не глядя на них. — И я сделаю то, что должен. Если я останусь еще на один день, я превращусь в мох, который прирос к этим камням. А там, в племени... там люди все еще живут по закону, который убивает. Я должен донести до них правду, пока мой язык еще может шевелиться.
Ингрид молча смотрела на него. Она видела, как дрожат его руки, как он торопится, словно за ним гонится сама смерть. Она понимала этот страх. Это был страх человека, который нашел сокровище и теперь боится его потерять, не успев показать другим.
Она отошла к нише, где хранились запасы. Достала кусок вяленого мяса, завернутый в чистую бересту, и небольшой кожаный мешочек. Вернувшись, она осторожно коснулась плеча Хорма.
— Возьми, — сказала она. — Здесь еда на три перехода. И травы... те самые. Если холод начнет забираться под ребра, завари их. Они дадут тебе силы дойти.
Хорм взял подношение. Его пальцы на мгновение коснулись ее руки, и он вздрогнул, словно от удара. Он быстро спрятал свертки в мешок и накинул на плечи заштопанные шкуры. Тяжелая шкура привычно легла на спину, но теперь она не казалась ему такой неподъемной. Ульф поднялся и подошел к ним. Он был выше Хорма на целую голову, и его тень накрыла старика.
— Путь будет трудным, — коротко сказал Ульф. — Ветер в серой зоне злой, он не знает жалости и не слушает клятв.
— Я знаю, — ответил Хорм, и в его голосе прорезалась прежняя сталь старейшины. — Но теперь у меня есть то, чего не было раньше. У меня есть правда. А она весит больше, чем любой мороз.
Он затянул последний ремень на мешке и выпрямился. Сборы были закончены. В пещере стало совсем тихо, только слышно было, как снаружи, за каменным зевом входа, начинает шелестеть листвой теплый утренний ветер Ян-Ура, как последнее напоминание об этом месте и предвещая долгую и трудную дорогу. Хорм стоял, готовый к выходу, но его взгляд все еще был прикован к догорающим углям очага, словно он пытался запомнить это тепло навсегда. Затем он поднял взгляд.
Ингрид стояла у затухающего очага. Свет углей снизу подсвечивал ее лицо, делая его странно спокойным, почти неземным. Ульф замер в тени, по старой привычке, положив руку на рукоять ножа.
Хорм глубоко вздохнул, и этот вздох отозвался в его груди свистом. Он посмотрел на Ингрид — долго, не мигая, словно пытался выжечь ее образ в своей памяти, чтобы он грел его в снегах. И вдруг его спина, которую он десятилетиями держал прямо, как древко копья, начала медленно сгибаться.
Это было страшное и величественное зрелище. Старые кости Хорма хрустнули в тишине пещеры, как сухие ветки под ногой зверя. Он опускал голову все ниже, пока его спина не согнулась в поклоне, а взгляд не уперся в истоптанный пол. Старейшина племени, судья и хранитель законов, склонился перед изгнанницей так низко, как не склонялся ни перед кем в своей долгой жизни.
— Имя той, в которой бьется сердце Великой Матери, должно очиститься в глазах племени, — голос Хорма дрожал, но в нем была сила, которой не знали его прежние указы. — Я был слеп, Ингрид. Я видел твою хромоту, считал тебя обузой, но не видел твоего света. Я гнал тебя на смерть, а ты воздала мне жизнью. Прости старика, если сможешь. Но даже если не сможешь — я исполню то, что обещал.
Ингрид невольно качнулась вперед, ее пальцы судорожно сжали край накидки. Она хотела что-то сказать, остановить этот немыслимый поклон, но слова застряли в горле. Она видела, что Хорму сейчас не нужно ее прощение — ему нужно было это признание, эта ломка собственной гордости, чтобы стать достойным своего пути.
Хорм медленно выпрямился. Его лицо было бледным, на лбу выступили капли пота, но взгляд стал ясным и твердым. Он больше не был нашкодившим мальчишкой. Он стал вестником, у которого наконец-то появилось настоящее оружие — правда.
— Идем, — коротко бросил Ульф.
Они вышли из пещеры. Теплый ветерок, словно нежной рукой, тут же подхватил волосы Хорма. Он зажмурился на мгновение, вдыхая всей грудью этот полюбившийся воздух Ян-Ура. А вдали за чертой серой зоны, где возвышались снежные пики Ура-Ала, ветер дышал тяжело, гоня поземку по белым склонам.
Ульф прошел вперед, поднялся на небольшой уступ и указал рукой на восток, где над горизонтом дыбились три острых пика, похожих на зубы огромного зверя.
— Видишь «Три Клыка»? — Ульф перекрикивал ветер. — Держись правее их основания. Там будет распадок, закрытый от ветра. Иди по нему, пока не увидишь камень, похожий на голову медведя. От него поворачивай к солнцу. Пройдешь еще несколько солнц и начнутся земли шамана. Он примет тебя и укажет путь дальше.
Хорм кивнул, жадно впитывая каждое слово. Он смотрел на горы уже не как на врага, а как на дорогу, которую он обязан одолеть.
— Не сбивайся с меток, — добавил Ульф, подходя ближе. — Если увидишь сложенные камни — это мои знаки. Они выведут. И помни: Гора слышит тех, кто идет с чистым сердцем.
Хорм натянул меховые рукавицы, поправил лямки мешка. Он посмотрел на Ульфа — охотника, которого он когда-то считал просто сильными руками племени, а теперь видел в нем равного себе, а может, и более мудрого.
— Спасибо, Ульф, — сказал Хорм. — Береги ее. Она — то, ради чего стоит жить этому миру.
Ульф ничего не ответил, только коротко кивнул. Хорм развернулся и сделал первый шаг. Мелкий щебень хрустнул под его унтами — звонко, уверенно. Старик шел, не оборачиваясь. Он знал, что если посмотрит назад, на тепло пещеры, его решимость может дрогнуть. Он уходил в холод, неся в себе огонь, который был жарче любого костра.
Охотник вернулся в пещеру не сразу. Он еще какое-то время стоял у входа, глядя, как фигура Хорма медленно растворяется в зелени папоротников оазиса. Теплый воздух Ян-Ура неподвижно замер над склонами, и только далекий, едва слышный гул ветра за чертой тепла напоминал о том, какой мир ждет старика впереди.
Когда он вошел под своды, Ингрид все еще стояла у очага. Она не шевелилась, глядя на пустой мех, где только что сидел Хорм. Ульф подошел сзади, молча положил тяжелые ладони ей на плечи и притянул к себе. Ингрид невольно откинула голову на его грудь, и он почувствовал, как она мелко дрожит.
Они стояли так долго. В пещере пахло остывающим варевом, хвоей и тем особым, чистым запахом, который всегда исходил от Ингрид. Ульф крепче обхватил ее, словно пытаясь защитить от того, что уже нельзя было остановить.
— Уль... — тихо позвала она, и ее голос в тишине пещеры прозвучал совсем по-детски. — Меня пугает эта легенда. О Великой Матери.
Она повернулась в его руках, уткнувшись лицом в грубую кожу его меховой безрукавки. Ее слова доносились глухо, прерываясь вздохами.
— Что бы я ни сделала, что бы ни сказала — все сводится к этому имени. Но я ведь не делаю ничего особенного, Ульф. Я просто... я просто не могу иначе. Моя душа велит мне подать чашу, и я подаю. Велит зашить шкуру — и я беру иглу. Я не ищу этих высоких имен. Я просто хочу тихо жить здесь, с тобой. Чтобы никто не смотрел на меня так, как смотрел Хорм.
Она подняла голову, и Ульф увидел в ее глазах настоящую тревогу.
— Его поклон... У меня внутри все сжалось. Я не знала, куда деть себя, куда спрятать руки. Старейшина, седой старик, склоняется перед «Подломленной»? Это неправильно, Уль. Это ломает мир. Почему любое мое действие превращается в сказ о Великой Матери? У меня ведь даже своих детей еще нет, я не знаю, каково это — давать жизнь. Как я могу быть Матерью для всех племен?
Ульф молчал, перебирая пальцами пряди ее волос. Он чувствовал ее страх, потому что этот страх жил и в нем самом. Он прижал ее еще крепче, вдыхая запах ее волос.
— Может, все дело в том, как ты видишь этот мир, Ингрид, — негромко сказал он. — Мы все привыкли смотреть на горы как на врага, а на людей — как на тех, кто может отнять у тебя кусок мяса. А ты... ты видишь в них что-то другое. Ты живешь так, как никто из нас не умеет. И это ломает старые принципы сильнее, чем любой топор. - Он замолчал на мгновение, подбирая слова.
— Меня это тоже пугает, — признался он, и его голос стал ниже. — С каждым, кто приходит к нашему огню, твое величие растет, поднимается до самых пиков. И я... я иногда боюсь потерять тебя в этой тени. Я не всегда понимаю, какое место занимаю я рядом с тобой. Кто я? Просто охотник, который носит тебе мясо, или тот, кто должен охранять твой покой от всего мира?
Ингрид прижалась к нему сильнее, и Ульф почувствовал, как ее сердце бьется в такт его собственному.
— Ты все делаешь правильно, — продолжил он, глядя в глубину пещеры. — Ты не можешь быть другой, и в этом твоя сила. А легенды... может, пусть идет так, как хотят Горы? Если Ян-Ура выбрал тебя, чтобы согреть этот холодный мир, то кто мы такие, чтобы спорить? Я буду рядом, Ингрид. Кем бы ты ни стала для племени — для меня ты всегда будешь той девушкой, которую я увел в снега, чтобы просто жить.
Ингрид глубоко вздохнула, и напряжение в ее плечах начало медленно отпускать. Она закрыла глаза, слушая мерное биение сердца Ульфа. В пещере снова воцарился покой, но оба они понимали: тихая жизнь, о которой они мечтали, закончилась в тот миг, когда Хорм сделал свой первый шаг из оазиса в сторону их племени. Теперь их путь был неразрывно связан с дыханием гор, и это дыхание становилось все громче.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.