У подъезда стоял серебристый «китаец» — новенький, с пленкой на зеркалах, которую Коля так и не удосужился снять. Я потрогала капот. Теплый — только что пригнали. Мать вышла на балкон в халате и крикнула:
— Ну как? Хорош?
Хорош, мама. Очень хорош.
Сейчас объясню, откуда он взялся.
Папа умер в январе. Оставил вклад — два миллиона четыреста тысяч рублей. Двадцать лет откладывал, с каждой зарплаты понемногу. Не пил, не транжирил, работал бухгалтером в мелкой конторе, жестко экономил на себе. В пятьдесят восемь случился сердечный приступ — умер прямо за столом. И единственное, что от него осталось, кроме фотографий, — вот эти деньги.
По закону наследников двое: я и мать. По миллиону двести тысяч на каждую. Не богатство, но реальные деньги. Можно закрыть ипотеку или не влезать в новые долги. Я потом посчитала: десять тысяч каждый месяц. Двадцать лет подряд. Вот это человек.
Мать заговорила о деньгах через две недели после похорон. Позвонила вечером, голос усталый:
— Доченька, нам нужно поговорить. Мне сейчас очень тяжело.
Я понимала. Я тоже потеряла отца. Но, как выяснилось, для нас это означало разное.
Про Колю скажу одно. Он нарисовался три года назад, когда папа окончательно переехал жить на дачу. Матери пятьдесят семь, ему тридцать пять или около того. Работает то там, то сям, в основном «сям». Когда я его впервые увидела, он сидел на папином диване в папиных тапочках и смотрел папин телевизор. Мать сказала:
— Помогает по хозяйству.
Правда — помогал. Есть, лежать, не работать. Хозяйство облегчал, как умел.
Сразу после похорон он переехал к матери. На девятый день, со всеми своими пожитками. Мать сказала: ему нужна поддержка. Я молча кивнула. Потом пожалела, что не спросила, чья именно поддержка и за чей счет.
Так вот, про тот звонок.
— Ты же не будешь делить деньги с матерью, правда? — спросила она.
Не «давай обсудим», не «как ты смотришь на это», а сразу вот так — тоном человека, у которого уже готов правильный ответ и тебе остается только кивнуть.
— Мам, это моя доля по закону. Я хочу ее получить.
— Ну вот, — сказала она. — Я так и знала. Отец еще не остыл, а ты уже...
— Что «уже»?
— Считаешь уже.
Я выдохнула и повторила:
— Мама. Это мои деньги по закону.
— По закону, — эхом отозвалась она голосом человека, которого смертельно обидели. — Полагается ей. А о том, что мне жить надо, тебе, значит, думать не полагается.
Такое ощущение, что, если я заберу деньги, она тут же умрет. Железная логика.
Весь следующий месяц меня методично дожимали.
Сначала мать просто рыдала в трубку. Звонила каждый вечер и причитала, что я вырываю у нее последний кусок хлеба. Что папа перевернется в гробу, если узнает, как родная дочь обирает вдову. Про «перевернется в гробу» она повторяла почти в каждом разговоре.
Потом подключилась тетя Нина — мамина сестра. Она позвонила и сказала, что мама «не в себе» и что я должна войти в ее положение. Тетя Нина всю жизнь славилась невероятной щедростью, когда дело касалось чужого кошелька. Живет себе с мужем в двушке, никому ничего не должна.
— Тетя Нина, а ты входила в положение, когда мне нужно было внести залог за съемную квартиру? — спросила я.
— Это другое, — сказала тетя Нина.
Удобное слово. Универсальное.
На третьей неделе мать сменила тактику. Стала звонить спокойно, по-деловому — сухие переговоры, а не душевные разговоры матери с дочерью.
— Хочу, чтобы ты понимала ситуацию, — говорила она.
Ситуация: она пожилой человек (в пятьдесят семь — пожилой, ну ладно), одна (с Колей, но это детали), нужны деньги на «спокойную старость».
— Мам, а конкретно на что?
— На жизнь.
— Это понятно. А конкретнее?
— Ну, на разные расходы. Ты не представляешь, сколько всего нужно.
Мне не объясняли. Как выяснилось позже, намеренно.
В итоге я подписала отказ от наследства.
Я пришла к нотариусу через полтора месяца после смерти папы. В кабинете пахло старой бумагой. Мать сидела рядом в черном платье, платок съехал на лоб, глаза красные. Коля ждал снаружи. Я краем глаза видела в окно, как он сидит на скамейке и листает телефон.
Нотариус положила передо мной бумагу. Я смотрела на нотариуса. На столе стоял пыльный кактус. Я взяла ручку и подписала. Моя доля официально стала ее. Теперь ей оставалось только дождаться, когда пройдет полгода и банк разморозит папин счет.
Полгода ничего не происходило. Мать звонила два раза в неделю — коротко, спокойно. Коля нашел какую-то работу, что-то развозит. Живут хорошо.
— Как ты?
— Хорошо.
— Ну и ладно.
Потом она позвала меня в гости.
— Просто так, соскучилась.
И вот я приехала. Увидела машину, и пазл сложился.
— Ну как тебе? Нравится? — крикнула мать.
— Чья машина?
— Да Колина. Ну, наша. Он теперь работает, без машины никак.
— Сколько стоит?
— Ну что ты сразу с порога...
Я обошла серебристого «китайца». Новенький, муха не сидела...
— Два миллиона первый взнос! — крикнула мать сверху. — Остальное в кредит, Коленька же теперь работает!
Я прикинула в уме. Похороны, поминки, отложила на памятник — ну, тысяч двести пятьдесят, пусть даже триста. Ремонт в коридоре, о котором говорила мать, — тысяч шестьдесят, не больше. Итого из двух миллионов четырехсот честных папочкиных тысяч на реальные нужды ушло от силы триста пятьдесят. Остаток — больше двух миллионов. Из них два миллиона — первый взнос за машину. То есть на ту самую «спокойную старость», которой мне выели мозг, осталось тысяч пятьдесят. Плюс автокредит на шее.
Двадцать лет экономии. Чтобы Коле было на чем возить задницу.
Мы пили чай. Мама достала пачку «Юбилейного» — у нее всегда было только оно, в любой приезд, в любую погоду. Коля сел напротив, положил локти на стол, придвинул к себе сразу три печенья и спросил: — Ну что, как жизнь?
— Хорошо, — сказала я. — Отлично, — сказал он с набитым ртом.
Мать смотрела на него и улыбалась. Так смотрят на самого дорогого человека. Абсолютная, слепая любовь. Купленная за два миллиона папиных рублей.
Спорить было не о чем. Я допила остывший чай, встала и пошла в коридор.
— Уже? — удивилась мать. — Уже. — Ну, приезжай еще.
Я вышла на улицу. Я не стала говорить про папины деньги. Зачем. Я прошла мимо машины, стараясь не задеть зеркало с дурацкой пленкой.