Я сидела на парковке у торгового центра и держала их двумя пальцами, как улику.
Розовые. Размер S. У меня M.
Сзади сигналили. Я не двигалась. Держала и смотрела на этот кусок синтетики, пока не поняла, что узнаю принт. Маленькие белые якоря на розовом фоне.
Такие были у Лены.
Лена — моя сестра.
Мы с Димой женаты девять лет. Сын Кирюша, семь лет. Ипотека, серая кошка Муся, традиция заказывать по пятницам пиццу с грибами, потому что оба не любим морепродукты. Я была уверена, что знаю этого человека. Как знаешь собственную руку в темноте, не глядя.
Я убрала трусы в пакет. Завязала. Положила в бардачок. Поехала домой.
Кирюша уже спал. Дима сидел на кухне с ноутбуком, пил чай. Поднял голову, улыбнулся — та кривая улыбка, левая сторона чуть выше. Я её всегда любила.
— Долго ты. Пробки?
— Пробки, — сказала я.
Поставила пакеты. Разделась. Легла спать.
Мне нужно было сначала убедиться. Что я не схожу с ума. Что у кого-то ещё есть трусы с якорями, и этот кто-то забыл их в нашей машине. Что я придумываю.
Лена младше меня на четыре года. Мы всегда были близки — насколько вообще могут быть близко две сестры, когда одна правильная, а другая нет. Я всегда была правильной. Лена нет. Она меняла работы, меняла мужчин, однажды уехала на три месяца в Таиланд с каким-то фотографом, вернулась с татуировкой на ребре и совершенно не изменившейся улыбкой.
Мама говорила: «Вы такие разные». Вкладывала в это что-то, что я не разбирала.
Дима её любил. По-свойски. Смеялся над шутками, иногда подвозил, помогал с переездом два года назад, тащил диван на третий этаж, матерился, потом они пили пиво на её кухне и хохотали над чем-то, пока я укладывала Кирюшу в соседней комнате.
Я не думала об этом тогда.
Утром позвонила Лене.
— Приедь сегодня. Есть разговор.
Пауза. Секунды три.
— Что случилось?
— Приедь, — повторила я. Приедь.
Она приехала в обед. В новой куртке, с кофе из стаканчика. Зашла, поцеловала меня в щёку. Пахло чем-то дорогим, не её обычным.
Мы сели на кухне. Я достала пакет и положила на стол между нами.
— Это твоё?
Она посмотрела на стол. Потом на меня. Потом снова на стол.
Не спросила «что это». Не потянулась. Просто сидела и смотрела на завязанный пакет так, будто знала, что внутри.
Вот тут мне стало плохо по-настоящему.
— Лена.
— Оль…
— Не надо. Просто ответь.
Она обхватила стакан обеими руками. Молчала долго. За окном проехала машина. Муся спрыгнула со шкафа и ушла в коридор.
— Это было один раз, — сказала наконец. Один. Это ничего не значило.
Я встала и вышла из кухни.
«Один раз» я слышала потом трижды: от Лены, от Димы в тот вечер, когда он пришёл с работы и увидел меня в прихожей в пальто, хотя я никуда не собиралась.
— Оля, Лена мне написала. Послушай…
— Ты мылся перед тем, как лечь ко мне? — спросила я.
Он закрыл рот.
— Когда это было — ты мылся потом, прежде чем лечь рядом?
— Оля, это не…
— Ответь на вопрос.
Он молчал.
— Кирюша у мамы, — сказала я. — Собери вещи на несколько дней.
— Мы должны поговорить. Один раз, ошибка, я люблю тебя…
— Дима. — Я посмотрела на него. — Она моя сестра. Не коллега. Не случайная. Сестра. Ты девять лет сидел с нами за одним столом на Новый год. Помогал ей хоронить хомяка, когда она позвонила в три ночи. Знал её всю её жизнь рядом со мной. И выбрал именно её.
Он не ответил. Нечего было.
Мама позвонила на следующий день.
— Оленька, как ты?
— Нормально.
— Лена сказала, у вас с Димой какие-то недоразумения…
Недоразумения.
— Мам, она тебе ничего не рассказала?
— Сказала, поссорились. Бывает, дочка. Девять лет вместе — нагрузка…
— Мам. Они спали вместе.
Тишина.
— Что?
— Дима и Лена. Переспали.
Молчала долго. Я думала, связь прервалась.
— Этого не может быть. Лена бы никогда. Вы же сёстры…
— Мам. Она сама сказала. Сидела на моей кухне.
Снова тишина. Потом тихо, почти шёпотом:
— Боже мой.
И всё. Больше ни слова. Она дышала в трубку, и я слушала, как она дышит, и именно это меня и сломало. Не крик, не слёзы. Мамино тихое дыхание в трубку.
Прошло две недели.
Дима жил у друга. Писал каждый день: сначала длинно, потом короче, потом просто «как ты». Я отвечала про Кирюшу.
Лена не писала. Позвонила один раз — я не взяла. Прислала голосовое — удалила, не слушая.
Кирюша спрашивал, где папа. Я говорила: командировка, скоро. Он верил.
Мама звонила каждый день. Говорила: не знаю, что ей сказать. Говорила: она плачет. Говорила: она говорит, что ненавидит себя.
— Хорошо, — отвечала я.
— Оля…
— Мам, дай мне немного.
Она давала. И звонила на следующий день.
Через месяц столкнулась с Леной в магазине, в молочном отделе. Она стояла ко мне спиной. Я узнала её по куртке.
Могла уйти. Не ушла.
— Привет, — сказала я.
Она обернулась. Лицо плохое. Не заплаканное, а именно плохое, как у человека, который давно не спит.
— Оля…
— Как ты?
— Ты серьёзно? — В голосе что-то дрогнуло. — Спрашиваешь, как я?
— Спрашиваю.
Она зажмурилась. Открыла глаза.
— Я была влюблена в него, сказала тихо. Не как оправдание. Как факт, голый и страшный. Три года. Я думала, пройдёт само. А потом…
Я стояла с кефиром в руке.
Три года. Пока мы с Димой отмечали годовщины, пока я рожала Кирюшу, пока мы выбирали шторы и ругались из-за отпуска в Турции или Черногории — три года она носила это в себе.
— Почему не сказала?
— Что бы ты сделала?
Я не знала. Честно.
— Это всё равно было нельзя, сказала я.
— Знаю.
— Ты предала меня.
— Знаю.
— Я не знаю, прощу ли.
Она кивнула. Не заплакала, не стала объяснять. Кивнула и в этом было что-то, чего я в ней раньше не видела.
Я взяла второй кефир, Кирюша любит, и пошла к кассе.
С Димой развелись через полгода. Без скандала. Квартиру разделили деньгами, я осталась, он получил компенсацию. Кирюша со мной, к папе через выходные.
Дима несколько раз говорил: хочу попробовать снова. Один раз, ошибка, осознал. Я слушала и думала: ты осознал. А я нет. Не знаю, как смотреть на тебя и не видеть её. Не знаю, как слышать «люблю» и не думать — а её тоже любил, пока говорил мне?
С Леной не разговариваем. На Новый год мама посадила нас за один стол. Сидели, делали вид. Лена передала Кирюше подарок. Он обрадовался. Ничего не знает.
Злость прошла месяца через три. Резко, будто выключили. Осталось другое, не злость и не боль даже. Дыра там, где раньше было само собой. Муж. Сестра. Семья.
Оказывается, «само собой» — это не навсегда.
Кирюша вчера спросил, почему тётя Лена не приходит.
— Занята.
— А когда придёт?
Я смотрела на него. Серьёзная мордочка, Димин нос, мои глаза.
— Не знаю, зай. Может, когда-нибудь.
Он подумал секунду.
— Ладно. Мам, пицца сегодня будет?
— Будет. С грибами.
— Ура.
Убежал.
Я стояла на кухне. Муся тёрлась об ногу. За окном кто-то хлопнул дверью машины, залаяла собака, потом затихло.
Жизнь идёт. Не спрашивает, готова ты или нет. Просто идёт — и в ней есть пицца с грибами, и кошка, и сын, которому семь лет и которому пока хватает слова «занята».
Пока этого хватает.
