Весна в Саянской тайге — не ласковая дева с веночком, а взбесившаяся река, которая рвёт цепи берегов. В тот год она проснулась особенно злой.
Агафья Лыкова, привыкшая к тишине, услышала этот гул за версту. Сначала земля под полом заходила ходуном — мелкая, противная дрожь. Потом, словно вздохнувшего из груди великана, донесло запах мокрой гнилой листвы и ледяной пыли.
Она вышла на крыльцо — и обмерла.
То, что ещё утром было заливным лугом, превратилось в бурлящее, мутно-рыжее море. Вода неслась не просто потоком — она шла стеной, перемалывая на своём пути молодой осинник и прошлогодний валежник. И прямиком на эту стену, словно щепки, двигались её дрова.
Всё, что было сложено в поленнице у самого обрыва — вековая лиственница, смолистые чурки берёзы, сухостой, который она с молитвой пилила всё лето, — вода подхватила как пух. Агафья, прижимая костлявые руки к груди, смотрела, как тяжёлые, в два обхвата, брёвна кувыркаются в ледяной круговерти, как бьются друг о друга с глухим, похоронным стуком.
Река не крала — она грабила. Она выдирала бревно за бревном из её завтрашнего дня, из её будущего мороза. Одно полено — это час тепла. Десять — это вечер, когда пальцы перестают гнуться. Сотня — это надежда дожить до снега.
Вот огромный лиственничный кряж, который она с трудом перекатывала вдвоём с гостем-геологом, вода закрутила волчком, показала его промытый бок — и утянула в пенную пасть. Вот берёзовые чурки — те рассыпались горохом, запрыгали по волнам, словно белые беспомощные щепки, и исчезли за поворотом.
Агафья не плакала. Отшельники не плачут перед лицом стихии. Она только часто-часто крестилась, глядя, как её трудовое лето, её пот и мозоли уплывают вниз по течению к Енисею, к большой земле, к чужим людям.
Вода уходила так же внезапно, как и пришла. Оставила на берегу ил, коряги, раздавленную лодку — и пустое, вылизанное место там, где ещё вчера горой лежало тепло.
Агафья тогда три дня молчала. Даже с иконами не говорила. А на четвёртый взяла старую пилу — единственную, что не унесло, — и пошла в тайгу. Потому что в Сибири не дожидаются милости от реки. В Сибири дрова ищут там, где сухо.
Но ту, старую поленницу, что уплыла на закат, она помнит до сих пор. Иногда, глядя на воду, ей чудится, что где-то далеко на Севере, прибитые к неведомому берегу, лежат её брёвна. И, может быть, какой-то такой же одинокий человек подберёт их, сложит в костёр — и согреется огнём, который был заготовлен для неё.