«Когда утро пахнет весной, а нос — ледышкой»
Понедельник начался с того, что мне приснился идеальный мир. Там не было слова «работа», батареи грели круглый год, а тунцовая река впадала прямо в миску. Я нежилась во сне на облаке из пуха (у меня нет пуха, но во сне — почему бы и нет). А потом я проснулась. И поняла: облако исчезло. Потому что батареи выключили. Вообще. Насовсем. Как будто весна — это не повод для счастья, а повод для кошачьего мемориала погибшему теплу.
Я лежала, свернувшись в позе «комок отчаяния», и чувствовала, как холод пробирается под мою бархатную шкурку. Луша, которая всегда просыпается первой, уже успела завернуться в плед с видом философа, пережившего зиму. Троша спал дальше, но теперь его храп звучал как траурная песнь по батареям. А я смотрела в окно. Там, за стеклом, светило солнце. Такое красивое. Такое обманчивое. Оно делало вид, что тепло, но стоило мне пододвинуться к стеклу — нос тут же превращался в сосульку.
Кожаная, наша вечная оптимистка, сказала: «Весна же! Скоро лето!». Мы с Лушей переглянулись. Скоро — это не сейчас. А сейчас у нас есть только три пледа, две кошачьи грелки (я и Луша) и один бессовестный Троша, который занял лучший угол и не собирается делиться. Я попыталась улечься на него сверху, но он просто сказал: «Ты холодная, как рыба из морозилки. Иди грейся к Кожаной». Вот так. Родной брат называется.
В итоге мы с Лушей перебрались на колени к Кожаной, которая пила кофе и собиралась на работу. Там было тепло, пахло утром и какой-то надеждой. А я подумала: пусть батареи предатели, пусть понедельник — это понедельник, и пусть нос мёрзнет даже под двумя пледами. Но когда есть Кожаная, её колени и кофе, даже самый холодный понедельник становится почти сносным. Почти. Потому что ревность к батареям у меня ещё долго не пройдёт. Прощай, моя теплая лежанка. Здравствуй, весна… которая почему-то с морозом.
