Сёмка родился в большой и дружной семье, которая только-только выбралась из послевоенного лихолетья. Вернувшись из эвакуации с Урала, где пришлось распродать все более или менее ценные вещи, наконец-то собрались под одной крышей в деревянном бараке, где в соседях жили еще две семьи.
Дед Игнат с бабушкой Варварой, были родителями Веры, матери Сёмки, а отец его - Григорий, за него Вера вышла замуж там в эвакуации. Рождение Сёмки для всех было радостным, и судьба ему сулила счастливое будущее, он был всеобщим любимцем…
- Ах, ты мой золотой внучок, - целовала баба Варя малыша, дед Игнат тоже души не чаял в первенце.
Но случилась трагедия в этой семье. Погиб Григорий - отец Сёмки, работал на железной дороге, попал под поезд. После похорон Вера не сразу пришла в себя, но с помощью родителей, все-таки преодолела это.
Прошло полтора года и Сёмкина мать Вера нашла себе другого мужа, вышла замуж.
- Вера, - решила бабушка, - Сёмку оставь у нас, ну куда ты его потащишь в село к новому мужу. А может он не примет его. А здесь в районе хоть в школу нормальную будет ходить, как вырастет. И мы с дедом присмотрим за ним.
Вера была рада. Она и сама хотела предложить, чтобы сын остался у них. Понимала, там в селе у Ивана не очень-то и уютно в доме. А здесь уже Игнату дали двухкомнатную квартиру от железной дороги, где он работал.
Так Сёмка остался на воспитании у бабушки и деда, еще совсем не старых. Игнат с золотыми руками, умел делать мебель на заказ, в семье имелся определенный достаток. Сёмка не был обузой для них, наоборот рос, словно был их ребенок.
Сёмка учился в школе, ему было тринадцать лет, когда подкралась нежданно-негаданно беда. Тяжело заболела бабушка Варвара, и вскоре поняла, что она больше не встанет. Переживала, что не смогла поднять на ноги внука, а Вере, его матери, как оказалось, он совсем не нужен. С мужем Иваном пили вместе, оба не работали, распродали из дома все что могли, опустились ниже некуда… С родителями Вера давно перестала общаться, о Сёмке напрочь забыла.
Сёмка сиротливо стоял у гроба бабушки Вари, мать даже на похороны не приехала, дед Игнат стоял рядом, вытирал катившуюся по щеке слезу. Овдовевший дед Игнат по-своему переживал уход жены, на внука постепенно перестал обращать внимания, он рос сам по себе.
Игнат был еще крепким и симпатичным мужиком, поэтому вскоре в квартире появилась Клавдия, пожелавшая с ним связать свою судьбу. И в этой новой семье присутствие Сёмки было нежелательно.
Дед Игнат женился на Клавдии через полгода после смерти Варвары. Клавдия была коренастая, с тяжелым подбородком и глазами, которые никогда не улыбались. Сразу сказала:
- Мне твой внук не нужен. У него вроде бы мать есть…
Ну, Клавдия, куда ж я его дену, мать ненадежная, да и никогда не занималась его воспитанием. Пусть живет с нами.
Клавдия начала с малого, переложила его вещи с кровати на сундук у двери.
- Тебе там удобней.
Потом ставила перед ним тарелку с макаронами:
- Я деду мясо варила, а тебе макароны остались.
Дед молчал. Он боялся остаться один.
Сёмка спал на сундуке, поджав колени к подбородку. Его единственный свитер, тот самый, что связала бабушка Варвара перед смертью, Клавдия бросила стирать в кипяток, он сел и стал Семке короток.
- Ничего, - сказала она, - растянешь.
Он не растянул. Носил как память, хотя так и был коротким.
Самое страшное случилось в ноябре, когда ударили первые морозы. Клавдия заявила деду:
- Или я, или он. Пусть Сёмка уходит. Не могу к нему привыкнуть.
Дед Игнат просидел всю ночь на кухне, курил махорку, мял в пальцах шапку. Утром подошел к Семке, не глядя в глаза:
- Ты бы, Семён, пожил пока… ну, у кого-то из друзей. А я тут… приберусь. Она не злая, просто характер.
Сёмка ничего не сказал. Собрал в мешок из-под картошки свой свитер, штаны, старую куртку, стоптанные ботинки и ушел. Клавдия стояла в дверях, сложив руки на груди. Дед стоял за ее спиной и смотрел в пол.
Сначала Сёмка ночевал на вокзале, в зале ожидания. Его гоняли милиционеры. Тогда он перебрался в заброшенную котельную за мясокомбинатом, там было тепло от труб, но воняло тухлым мясом и мышами. Спал на картонке, укрываясь своим севшим свитером.
В школе он продержался две недели. Учительница заметила, что от него пахнет котельной, и он засыпает за партой. Классная руководитель вызвала его к разговору, но Сёмка сказал, что все нормально, живет с дедом. Врать он не умел. Его быстро раскусили. А через месяц он перестал ходить в школу.
Сёмку подобрали старшие парни: Лёха Косой и Витька. Им было по девятнадцать, они уже сидели по малолетке. Их территория - пустыри за гаражным кооперативом, подвал недостроенного дома, скамейка у хлебного магазина, где всегда можно было попросить «на хлеб», а взять портвейн.
Лёха Косой сказал:
- Ты теперь наш, Сёмка. У тебя ни хаты, ни денг. А у нас - семья. Понял?
«Семья» сидела в подвале на ящиках, курила дешевые сигареты, а то и махорку, пила портвейн из горла и играла в карты. Сёмке тогда показалось - это лучше, чем дома с Клавдией. Здесь его не гонят. Здесь он свой.
В первый раз украл буханку хлеба в гастрономе, просто сунул за пазуху, руки тряслись. Лёха похвалил:
- Молодца, вижу не пропадешь...
Потом была бутылка вина, потом кошелек из сумки в очереди, потом мелочь из автомата с газировкой. В пятнадцать лет Сёмка уже умел взламывать дачные щитки, знал, как пролезть в подвал универмага через вентиляционную шахту и никого не боялся. Бояться было некогда, хотелось всегда есть, и лишь бы не замерзнуть.
Дед Игнат однажды увидел его на улице в грязной телогрейке, с разбитой губой, с глазами волчонка. Дед открыл рот, но Сёмка прошел мимо и сказал:
- У тебя теперь другая семья, дед. А я сам по себе.
Дед постоял, постоял, повернулся и ушел обратно к Клавдии.
А через полгода Сёмка с Лёхой и Витькой пошли на «дело» все вместе. Первый раз. Это был продуктовый магазин на окраине. Стекло выбили кирпичом, Сёмка пролез первым, худой, юркий. Они взяли ящик тушенки, пару бутылок коньяка, сигареты. Но сработала сигнализация, старая, дребезжащая, но громкая.
Витька убежал, бросив мешок. Лёху поймали тут же. Сёмка прыгнул в окно, порезал руку, кровь хлестала, но бежал через пустырь до тех пор, пока не упал лицом в снег. Нашли его быстро, в той же котельной. Спал на картонке, кровь на руке засохла коркой.
В тюрьме для несовершеннолетних он пробыл два года. Там, как ни странно, было тепло. И кормили. И не надо было бояться, что выгонят. Там он впервые и задумался:
- А что, если не жизнь сложная, а я сам?
После второго срока Сёмка вышел злым не на мир, а на себя. Это было новое чувство. Раньше он ненавидел милицию, мать, деда с его новой женой, ту жизнь и всех, кроме себя. А тут вдруг посреди ночи в общежитии, где коптил фонарь, он сел на топчан и прошептал в темноту:
- Все-таки может, не жизнь сложная? Может, я сам ее усложняю?
Он взял огрызок карандаша, вырвал из тетрадки лист и написал столбиком: «Жил не так. Встречался не с теми. Творил не то. Думал, что все враги». И зачеркнул всё это крест-накрест. А снизу приписал: «Сегодня начинаю жизнь с чистого листа. Вычеркиваю из жизни целую главу».
Перевернул страницу. И действительно перевернул.
С трудом, но устроился на завод, не воровать, а работать. Сначала разнорабочим, потом выучился на фрезеровщика. По ночам читал, днем молчал и слушал. Мужики в цехе сначала косились - из отсидевших, но Сёмка не лез, делал дело. Потом привыкли.
Марию он увидел в заводской столовой. Она разливала компот в граненые стаканы спокойно, без суеты. Коса русая через плечо, руки в веснушках. И когда она улыбнулась не ему, а какой-то старушке-уборщице, Сёмка вдруг понял:
- Вот зачем мне хочется жить. Не для драки, не для выпивки, не для лихого куража, а для этой улыбкой, брошенной просто так, даром.
Он подошел не сразу. Почти две недели ходил мимо, мял в кармане заношенную кепку. Потом подошел и сказал:
- Девушка, а можно мне два компота? Один выпью, второй приберегу, как память о тебе, - и улыбнулся своей открытой улыбкой.
Мария покраснела, но не рассердилась. Спросила только:
- А что, вкусный компот? – он кивнул, - тогда можно, - просто ответила она.
Она почему-то поверила. Может, потому что глаза у него были не злые, а уставшие. Через полгода они расписались. Жили в угловой комнате общежития, где на окнах иней, а в кране - вода с хлоркой. Но Сёмка прибил полку, Мария повесила ситцевую занавеску. И стало уютно, он давно этого не чувствовал..
Родилась сначала Оленька, тихая, серьезная дочка, вся в мать. Потом, через два года, Катюшка, егоза, хохотушка. Семён приносил зарплату, отдавал жене, Мария пекла пироги с капустой. По воскресеньям он водил дочек в парк, качал на качелях.
Он не пил. Не поднимал руку. По ночам иногда просыпался в холодном поту, снилась зона, барак, бабушка Варвара живая, идет по перрону, о матери не вспоминал, да ее давно не было в живых. Мария молча обнимала его, и он затихал.
Друзья старые, из его прошлого иногда встречались на улице, звали.... Он не пошел. Сказал:
- У меня теперь семья. Три любимые девчонки.
Жили они небогато, но Семён каждое утро, глядя на спящих дочек и жену, думал:
- Вот оно. То самое счастье, про которое в книгах пишут. Оно не громкое, тихое и сладкое, как компот в граненом стакане.
И перевернутый лист его жизни оказался исписан мелким, ровным, счастливым почерком. Без помарок. Часто думал:
- Хорошо, что жизнь дает паузы и переломные моменты, чтобы было время оглянуться и понять, что жил не так, творил не то, встречался не с теми.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
- Можно почитать и подписаться на мой канал «Акварель жизни».