В пятницу утром свекровь вошла в нашу спальню без стука. Я стояла в одном полотенце.
Она сказала «ой» и вышла.
Не извинилась. Просто «ой» — и закрыла дверь. Как будто это я оказалась не там.
Денис чистил зубы. Я смотрела на закрытую дверь и думала: пятый день. Осталось два.
Приехала она в понедельник.
Две сумки, коробка с финской курточкой для Серёжки, банка терновника — я это варенье люблю, она знает. Поцеловала меня в щёку, сразу пошла на кухню смотреть вытяжку. Вытяжка не стучала. Но она всё равно пошла смотреть.
Денис нёс чемодан и глазами говорил мне: ну пожалуйста.
Я кивнула. Неделя. Она любит Серёжку. Справлюсь.
Не справилась.
Во вторник она переставила кастрюли.
Молча, пока я была на работе. Тяжёлое вниз, лёгкое наверх — «это правило», объяснила она, помешивая суп. «Три года неправильно — всё равно неправильно».
Я вечером говорю Денису. Он смотрит в телефон.
— Мама по-другому не умеет.
Она переставила мои вещи, Ден.
— Кастрюли, Наташ.
Я пошла переставить обратно. Галя стояла в дверях кухни и смотрела. Ничего не говорила. Только вот этот взгляд — как у человека, который терпит что-то несправедливое.
В среду я не нашла скатерть.
Льняная, серая, мы с Денисом купили её на рынке в первый месяц. Триста рублей, немного кривая по краю — мы ещё смеялись тогда. Просто лежала на столе, как всегда. Потом не лежала.
— Галина Петровна, скатерть…
— Выбросила. Нитка тянулась. Куплю нормальную.
Я стояла в дверях и молчала. Не потому что нечего было сказать. Потому что Серёжка тут, и если начну — не остановлюсь.
— Это была наша вещь.
— Тряпка была. — Она посмотрела на меня с терпеливым сочувствием, от которого хочется выйти в окно. — Ты у нас очень чувствительная, Наташа. Это видно.
Денис вечером сказал: ну скатерть же. Просто скатерть.
Я не ответила. Легла спать в девять, чего не делала с роддома.
В четверг она разобрала шкаф Серёжки.
Пришла с работы — на стуле две коробки из-под обуви. «Маловатое отложила, засаленное тоже. Незачем место занимать». Голос довольный, как у человека, который хорошо поработал.
Я открыла первую коробку.
Жёлтая кофта. Маленькая, вязаная, с утятами на кармане.
Мама привезла её, когда Серёжке было три месяца. Я позвонила ей в два ночи — ревела, не знала, почему он не спит, что с животиком, как это вообще всё выносить. Она приехала следующим утром. Ночным поездом из Саратова, восемь часов дороги, пришла прямо с вокзала с сумкой и этой кофтой. Пробыла неделю. Ни разу не сказала «ты делаешь не так». Только варила бульон и говорила: ложись, я посижу.
Серёжка вырос из кофты в апреле. Это правда.
— Галина Петровна. — Голос у меня получился тихий, незнакомый. — Это вещи моего сына. Вы не можете разбирать его шкаф.
— Я хотела помочь! — В её голосе сразу задрожало. — Я целый день с ним, пока ты работаешь, я стараюсь, а ты…
— Я не просила помогать с шкафом.
Она ушла в комнату. Я слышала, как там начинается — тихо, потом Денисов голос, успокаивающий.
Я взяла кофту. Убрала на верхнюю полку, за свои свитера.
Денис зашёл через пять минут.
— Мама расстроилась.
— Я знаю.
— Она старалась, Наташ.
Ден. Я повернулась. Если ты сейчас скажешь «просто кофта», я уеду к Марине. Сегодня. С Серёжкой.
Пауза.
Настоящая, первая за пять дней.
— Мне жаль, сказал он.
Не «мама права». Не «ты чувствительная». Просто — мне жаль.
Я не ответила. Повернулась к окну. Руки мелко дрожали, и я не хотела, чтобы он это видел.
Ночью я не спала.
Денис лежал рядом, дышал ровно — или притворялся. Я смотрела в потолок и думала про маму. Про то, как она восемь часов тряслась в ночном поезде с кофтой в сумке. Как не спросила ни разу: «А ты сама виновата?»
За стеной ворочалась Галя. Потом затихла.
Я встала, прошла к Серёжке. Он спал, раскинув руки, с жирафом под щекой. Я постояла над ним в темноте — долго, просто смотрела. Потом вернулась.
— Не спишь, — тихо сказал Денис.
— Не сплю.
— Наташ. Я поговорю с ней. Завтра, перед отъездом.
— Ты каждый раз говоришь правильные вещи после, — сказала я в потолок. — А в моменте, молчишь.
Он не ответил.
Потому что это была правда, и мы оба это знали, и ничего с этим не поделать в час ночи.
Галя уехала в субботу в полдень.
Денис отвёз её на вокзал. Я осталась с Серёжкой, перемыла кухню, вернула кастрюли на место, специи над плитой. Купила оранжевую скатерть в хозяйственном — не серую, другую, но пусть.
Серёжка потрогал её.
— Где старая?
— Выбросили.
— Жалко.
— Да.
Больше он не спрашивал. Слез со стула и пошёл по своим делам — у него в комнате была стройка из кубиков, срочная.
Денис вернулся через час. Прошёл на кухню, сел. На скатерть посмотрел, но промолчал.
— Поговорил?
— Да. Сказал: следующий раз — только если ты позовёшь. И что чужие вещи не трогать.
— Что она?
— Плакала. Говорила, что старалась, что не ценят. Помолчал. В вагоне ещё плакала, наверное.
Я поставила перед ним чай.
— Наташ. Он смотрел в чашку. — Я должен был раньше это сказать. Намного раньше.
Я посмотрела на него. На усталое лицо, на руки вокруг чашки.
— Да, — сказала я. Должен был.
Не «ничего страшного». Не «зато теперь». Просто — да, должен был. Пусть лежит.
За окном Серёжка в комнате уронил башню из кубиков. Закричал — не от боли, от неожиданности. Потом засмеялся.
Мы оба услышали это. Денис чуть улыбнулся — краем рта, устало.
Я отвернулась к окну.
Вечером я достала жёлтую кофту с верхней полки. Подержала в руках. Маленькая совсем — смешно, что он в ней вообще помещался.
Положила обратно в Серёжкин шкаф. На самый верх, куда он пока не достаёт.
Не потому что нужна.
Просто чтобы была.
