Апрель на даче «Рябинушка» пах талым снегом, сырой корой и прошлогодними яблоками, которые кто-то забыл собрать под деревом ещё осенью. Анастасия Петровна Кравцова стояла на крыльце в мужских резиновых сапогах сорок первого размера и смотрела на свой участок так, как когда-то смотрела на места происшествия: внимательно, без умиления.
Тридцать пять лет в следственном комитете приучают к определённой оптике. Даже на пенсии.
– Настасья, ты опять не спишь в шесть утра? – крикнула через забор Зинаида Марковна, возникнув из ниоткуда в зелёном пуховике и розовой косынке. – Я вот тоже. Чую, что-то не так у Вершининых.
– Доброе утро, Зинаида Марковна.
– Какое оно доброе. У них свет в теплице с вечера горит. А Геночка ещё в семь всегда выключает, я по нему часы сверяю.
Анастасия Петровна поставила чашку с остывшим чаем на перила. Чашка была старая, с отколотой ручкой, муж подарил её на тридцатилетие совместной жизни, мужа нет уже два года, чашка осталась. В этом апреле вообще много чего осталось от других, более счастливых апрелей.
– Пойдёмте посмотрим, – сказала она.
– Ой, да я не настаиваю, ты ж в отпуске как бы.
– Я не в отпуске, Зинаида Марковна. Я на пенсии.
Это разные вещи, но соседке было не объяснить.
Они прошли по раскисшей тропинке мимо трёх участков. На повороте лежала сломанная жестяная лейка, синяя, с отвалившейся ручкой. Анастасия Петровна посмотрела на неё, но поднимать не стала. Пока.
Калитка Вершининых была приоткрыта. На петле висела рябиновая ветка, зацепившаяся ещё, видимо, зимой. В теплице действительно горела лампа, и сквозь запотевшие стёкла виднелся тёмный силуэт, сидящий на перевёрнутом ведре.
– Геннадий Степанович! – позвала Зинаида Марковна.
Силуэт не пошевелился.
Анастасия Петровна аккуратно открыла дверь теплицы. Изнутри дохнуло теплом, сырой землёй и ещё чем-то, резким, неприятным, знакомым по старой работе. Вершинин сидел, прислонившись спиной к деревянному каркасу. Лицо серое. Глаза открыты. На коленях – раскрытая пачка «Беломора», и одна папироса лежит на земляном полу, так и не прикуренная.
– Геночка… – прошептала Зинаида Марковна и схватилась за косяк.
– Выйдите из теплицы. Ничего не трогайте. И позвоните Вадиму.
– Какому Вадиму?
– Участковому.
Соседка попятилась. Анастасия Петровна осталась стоять на пороге, не переступая. Смотрела. Запоминала.
Папиросы лежат на коленях, а зажигалки нигде не видно. Руки опущены вдоль тела. На левой ладони – чуть заметная царапина, свежая. Под ногтями земля, это понятно, теплица. А вот пятнышко на воротнике клетчатой рубашки, тёмное, не то чтобы кровь, но что-то липкое, – пятнышко интересное. И запах. Тот самый, резкий. Не миндаль, нет. Скорее, хлорка, сильно разбавленная чем-то ещё.
Она сделала три шага назад и закрыла дверь теплицы.
Вадим приехал через сорок минут. Молодой, рыжий, в форме, которая сидела на нём как чужая. Анастасия Петровна знала его с тех пор, как он был стажёром и боялся своей тени.
– Анастасия Петровна, здравствуйте. Что у нас тут?
– У нас тут, Вадик, нечто в теплице. На первый взгляд – сердце. Пожилой человек, гипертоник, сосед говорил, что пил таблетки.
– Значит, скорую, оформим как…
– Не торопись.
Она всегда так говорила. Тридцать пять лет подряд. «Не торопись, Вадик». «Не торопись, Серёжа». «Не торопись, голубчик». Торопливость в её профессии – это плохие приговоры и чужие загубленные жизни.
– А что не так?
– Пойдём, покажу.
Они вошли в теплицу вдвоём. Анастасия Петровна надела простые хозяйственные перчатки, которые всегда лежали в кармане её плаща, – привычка.
– Смотри. Папиросы открыты, одна вынута. Где зажигалка?
– Может, в кармане?
– Может. Но человек, который собрался курить, обычно её уже достаёт. А главное – ты нюхаешь?
Вадим потянул носом и поморщился.
– Хлоркой вроде.
– Вроде. Теплица. Какая тут хлорка? И второе. Видишь пятно на воротнике? Кто-то его поддерживал. Или тащил. Смотри угол – он сидит неестественно прямо. Человек с сердечным приступом так не сядет, он согнётся, упадёт набок. А этого аккуратно прислонили.
Участковый молчал с полминуты.
– Вы думаете, его…
– Я пока ничего не думаю. Я вижу. Звони в район, пусть выезжает группа.
Пока ждали, Анастасия Петровна вышла на участок. Под яблоней – отпечаток женского сапога, маленький, тридцать шестой размер. У самой теплицы – след побольше, мужской, с характерным рисунком, такие были у рыбацких сапог, что продавались в прошлом году на рынке в Болотном. Она сфотографировала оба следа на старенький кнопочный телефон. Качество ужасное, но для памяти сойдёт.
На крыльце дома сидела Тамара Игнатьевна, жена. Сидела неподвижно, в байковом халате поверх ночнушки, седые волосы не заплетены. Руки лежали на коленях ладонями вверх.
– Тамара Игнатьевна, примите мои соболезнования.
– Настя.
Она назвала её Настей, хотя знакомы они были не так уж близко. Горе упрощает обращения.
– Вы в ночь что-нибудь слышали?
– Нет. Я выпила валокордин и уснула рано. Он в теплицу вечером пошёл, сказал – рассаду проверить. Не вернулся. Я подумала, задремал там в кресле, он так делал.
– А сын?
Тамара Игнатьевна моргнула.
– Ростик в Москве.
– Давно?
– Со среды.
Сегодня была суббота.
– Вы ему уже звонили?
– Нет. Не могла. Сил не было.
Анастасия Петровна кивнула и пошла обратно к калитке. У столба валялась окурок – не «Беломор», а тонкая дамская сигарета с золотым ободком. Свежий, не размокший. А дождь шёл всю ночь.
Вот это уже совсем другое дело.
К обеду приехала группа из района. Тело увезли. Анастасия Петровна сидела у себя на кухне, пила третью чашку чая, крутила в пальцах карандаш. На столе лежал блокнот, в котором она записывала всё, что видела утром. Старая привычка, не изжитая за два пенсионных года.
В дверь постучали. На пороге стояла Зинаида Марковна, и за её спиной – молодая женщина лет тридцати пяти, в бежевом пальто, с аккуратным узлом волос и сумкой «Furla», которая смотрелась на дачной тропинке как инопланетный предмет.
– Вот, Настенька, это Алевтина, невеста Ростика. Приехала утром, а тут такое.
– Анастасия Петровна, – представилась хозяйка дома. – Проходите.
Алевтина прошла. Села. Закурила, не спросив, тонкую сигарету с золотым ободком.
– Это как-то не правильно, вы понимаете. Гена был мне почти как отец.
– Когда вы приехали?
– Сегодня, около одиннадцати.
– Из Москвы?
– Из Москвы.
– На чём?
– На «Ладе» Ростика. Он сам прилететь не смог, у него совещание.
Анастасия Петровна смотрела на её сапоги. Чистые. Светло-бежевые. Тридцать шестой размер, если не меньше.
– Вы по дачам никогда раньше не ходили, Алевтина?
– Тут была два раза. Грязь ужасная.
– Понятно.
Зинаида Марковна открыла было рот, но Анастасия Петровна посмотрела на неё так, как смотрела когда-то на болтливых свидетелей, и рот закрылся.
Вечером Вадим позвонил.
– Анастасия Петровна, предварительный результат. В крови – повышенная концентрация гликозидов. Говорят, похоже на отравление.
– Сердечник. Превышение дозы.
– Или добавили кому-то в чай. И ещё. На воротнике – следы бытового хлорсодержащего средства. Такое бывает, когда тряпкой пытались вытереть.
– Что-то пролитое.
– Похоже.
Она положила телефон и долго смотрела в окно. За окном начинался тот апрельский вечер, когда небо ещё светлое, а земля уже тёмная, и от этого мир кажется перевёрнутым. Как в зеркале.
Лекарство и яд одновременно. Тамара Игнатьевна – медсестра на пенсии, Анастасия Петровна знала это от той же Зинаиды. Ростислав – программист, живёт в Москве, в дачных делах не замешан. Алевтина – кто такая, непонятно. Но её окурок лежал у калитки вчера ночью, хотя приехала она, по её словам, в одиннадцать утра.
И ещё сломанная синяя лейка на тропинке. Та, которую вчера вечером видела соседская девочка Лиза целой в руках у приезжего мужчины в рыбацких сапогах. Лиза рассказала это, сидя на заборе, минут через двадцать после того, как Анастасия Петровна угостила её шоколадной конфетой «Мишка на Севере».
Рыбацкие сапоги. Приезжий мужчина. Не Геннадий.
Она снова взяла телефон.
– Вадик, пробей мне быстро одну машину. «Лада» Ростислава Вершинина. Где она была вчера с восемнадцати до полуночи, по камерам на въезде в товарищество.
– Зачем?
– Затем, что у нас тут классическая схема. Невеста приезжает утром, чтобы обеспечить алиби жениху. А жених приезжал ночью.
На следующий день выяснилось, что «Лада» проходила через шлагбаум в двадцать два сорок. Одна. За рулём – мужчина. Рыбацкие сапоги лежали в багажнике, когда машину остановили на выезде из Москвы, – Ростислав не успел их выбросить. На подошвах – земля с участка «Рябинушки». На лейке – его отпечатки.
Мотив был простой и грустный. Два месяца назад Ростислав подписал с застройщиком предварительный договор на продажу участка под коттеджный посёлок. Отец, узнав, устроил скандал и порвал доверенность. Участок был оформлен на отца. Через полгода сделка бы сорвалась. Триста гектаров вокруг уже скуплены, «Рябинушка» шла под снос, деньги на кону большие, а отец – маленький, упрямый, в клетчатой рубашке, с папиросами «Беломор».
Он подсыпал наперстянку в чай, который принёс в теплицу. Отец выпил, стало плохо, сын придержал его, посадил прислонённо к каркасу, разлил из чашки остатки на воротник, вытер хлоркой, чтобы замести запах лекарства. Папиросы, вынутые, положил сверху, будто человек просто сел покурить. Алевтине позвонил уже из Москвы и велел утром ехать на дачу.
Всё это Анастасия Петровна рассказывала Вадиму на своей кухне, в понедельник, когда Ростислава уже увезли.
– Как вы так сразу всё поняли? – спросил он, глядя на неё с той смесью восхищения и усталости, с которой молодые смотрят на старых.
– Вадик, я ничего сразу не поняла. Я просто не стала торопиться.
За окном «Рябинушки» шёл дождь. Рябиновая ветка на калитке Вершининых, та самая, висевшая с зимы, наконец оторвалась и упала в лужу. А вы знаете, как бывает: самые тихие старухи в резиновых сапогах сорок первого размера иногда оказываются единственными людьми, способными разглядеть правду там, где остальные видят только сырую землю и прошлогодние яблоки.
Анастасия Петровна налила себе четвёртую чашку чая. Чашка с отколотой ручкой держалась ещё хорошо. Апрель продолжался.
Конец