— Ты берёшь кредиты для своего сожителя, а плачу их я! — банковская выписка, распечатанная на рабочем принтере, с шелестом полетела на кухонный стол.
Листок приземлился прямо на клеёнку с выцветшими ромашками. Мама вздрогнула, выронив влажную губку в раковину. Вода продолжала течь, с шумом ударяясь о нержавейку, но ни одна из нас не сдвинулась с места, чтобы её закрыть.
— Леночка, ну зачем ты так громко, соседи услышат, — она суетливо вытерла руки о передник, пряча глаза. — И Вадик спит.
— Пусть просыпается, — я шагнула к ней и сама резко повернула кран. Наступила звенящая тишина. — Триста тысяч, мам. Триста тысяч под дикий процент. И это только то, что я нашла сегодня случайно, зайдя в твоё банковское приложение.
В прошлом году была «срочная починка крыши на даче». Я тогда поверила, переводила ей по пятнадцать тысяч каждый месяц, ужимая себя в расходах, отказываясь от платных врачей и нормальной зимней обуви. Крыша, как выяснилось весной, так и осталась дырявой. Зато Вадик, мамин «гражданский муж», появившийся в её квартире два года назад, — обзавёлся подержанной, но ещё вполне ездящей иномаркой. Потом были «дорогие лекарства для суставов», плавно перетёкшие в новый мощный ноутбук для Вадиковых «вложений на сомнительных сайтах».
Я долго закрывала глаза. Убеждала себя, что мама просто панически боится остаться одна. Что в пятьдесят восемь лет ей нужен кто-то рядом, пусть даже такой и на десять лет младше неё… Вадик, который целыми днями пьёт дешёвый растворимый кофе на моей бывшей кухне и с умным видом рассуждает о крахе мировой экономики.
— Лена, ты не понимаешь, у него сейчас временные трудности, — мама перешла на свой фирменный жалобный шёпот, нервно теребя край передника. — Ему обещали должность начальника склада стройматериалов. Нужно было только внести залог за первую партию товара, это стандартная процедура, мне сам Вадик объяснял… Он всё отдаст, вот с первой же зарплаты!
— С какой зарплаты? Он за два года даже до центра занятости не дошёл, — я ткнула пальцем в распечатку. — Ты оформила кредитную карту на своё имя. Сняла наличные в банкомате за углом. А когда начались просрочки, банк прислал уведомление мне, потому что я указана как запасной контакт и поручитель по твоему старому счёту. Ты хоть понимаешь, сколько там набежит процентов к концу года?
Из коридора послышалось шарканье. В дверном проёме появился Вадик. В вытянутых на коленях серых спортивных штанах и с заспанным, помятым лицом он выглядел карикатурно. Ему было сорок восемь, он давно и успешно изображал уставшего от жизни, непризнанного миром мудреца.
— Девчата, чего шумим? — он лениво почесал живот под майкой. — Ленок, ты бы тон сбавила. Мать всё-таки. Возраст. Нельзя так с пожилыми людьми разговаривать.
Меня затрясло. Злоба, плотная и ледяная, копившаяся месяцами, вдруг прорвалась наружу, смывая жалкие остатки дочерней покорности и привычки сглаживать углы.
— Собирай вещи, — тихо, но раздельно сказала я матери.
Она растерянно заморгала, переводя взгляд с меня на Вадика и обратно.
— Куда?
— К Оксане. В Вознесенское. Прямо сейчас.
Мама попыталась заплакать. Это всегда безотказно работало раньше. Слёзы, демонстративное хватание за левую сторону груди, причитания о том, как она нас с сестрой тянула одна в голодные девяностые, когда отец пропал. Но сейчас я смотрела на её дрожащие плечи и видела только цифры из банковской выписки. Ежемесячный платёж, который сожрёт мои отпускные. Мой единственный за два года отпуск, который я планировала провести не на душной работе, а хотя бы на недорогой турбазе у реки.
— Лена, вообще-то это моя квартира, — вдруг подал голос Вадик, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — Ты не имеешь права ею командовать.
— Это квартира, приватизированная в равных долях на меня и сестру, — отрезала я, глядя ему прямо в переносицу. — Мама здесь только прописана. А ты здесь вообще никто. Ещё одно слово — и я вызываю наряд полиции. Участковый давно интересовался, кто тут курит на лестничной клетке и бросает бычки на лестнице.
Он хмыкнул, пробормотал что-то невнятное про «истеричек недоделанных», но в комнату всё же ретировался, громко хлопнув дверью. Мама поняла, что я не шучу, только когда я достала с антресолей в коридоре её старую клетчатую сумку и начала бросать туда кофты, домашние халаты и бельё из шкафа.
— Как же он тут один? — всхлипывала она, пока я заталкивала в боковой карман её тонометр и пластиковый контейнер с таблетками. — Он же даже суп себе сам не разогреет, у него гастрит…
— Закажет доставку из ресторана. На те самые триста тысяч, — я застегнула молнию с таким усилием, что металлическая собачка жалобно скрипнула. — Одевайся. Куртку возьми тёплую, в деревне по вечерам сыро.
Сборы заняли минут двадцать. Вадик из комнаты так и не вышел, даже чтобы просто попрощаться или помочь донести сумку до лифта.
Дорога до Вознесенского заняла почти полтора часа по вечерним пробкам. В салоне моей старенькой машины пахло автомобильным освежителем с запахом хвои и маминым корвалолом. Она сидела на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну, и тяжело, с надрывом вздыхала на каждом светофоре. Я молчала. Мои руки вцепились в руль так, что болели пальцы. Мимо мелькали серые заборы промзон, потом потянулись бесконечные поля, яркие вывески заправок и редкие перелески.
Я прокручивала в голове короткий разговор с сестрой. Я позвонила ей с парковки, пока прогревала мотор. Оксана выслушала меня на удивление спокойно. По сравнению со мной, она жила в частном доме, у неё было трое детей-подростков, огромное хозяйство, две теплицы и совершенно непробиваемая психика.
«Вези», — только и сказала она своим грубым, чуть хрипловатым голосом, когда я назвала сумму долга и причину скандала. «Давно пора было эту богадельню прикрывать».
Вознесенское встретило нас заливистым лаем дворовых собак и запахом топящихся бань. Я припарковалась у высокого кирпичного забора Оксаниного участка. Сестра уже ждала у калитки, накинув на плечи старую рабочую куртку мужа. В глубине двора кто-то из племянников звонко колотил мячом о стену сарая.
Мама вылезла из машины, ссутулившись сильнее обычного, опираясь на открытую дверцу так, словно у неё разом отказали ноги.
— Оксаночка, доченька… — начала она жалобно, делая неуверенный шаг к калитке.
— Заходи в дом, мам, прохладно уже, — перебила сестра, забирая у меня клетчатую сумку и легко перекидывая её через плечо. — Чайник кипит. Только сразу предупреждаю: интернета безлимитного у нас для твоего Вадика нет. Звонить ему будешь со своего тарифа, если на балансе деньги останутся. А пенсию свою с этого месяца целиком переводишь Лене в счёт погашения кредита. Карточку банковскую мне отдашь прямо сейчас в коридоре, от греха подальше.
Мама замерла на дорожке, вымощенной неровной бетонной плиткой. Ветер растрепал её седые волосы.
— Как же так? Это же мои деньги… На что Вадик там будет жить? Как за коммуналку платить?
— На зарплату начальника склада, — ответила я, облокотившись на холодный капот машины. — Или грузчика. Или пойдёт дворы мести у нас в районе. Это больше не наша забота.
Мама постояла ещё секунду, поняла, что привычной поддержки и сочувствия здесь не найдёт, молча взяла свою сумочку и пошла к крыльцу. Она брела медленно, опустив голову и плечи, словно её пригнули к земле невидимой рукой. Оксана проводила её пристальным взглядом, затем повернулась ко мне. Она достала из кармана куртки зажигалку и сигареты. Курила сестра редко, только в моменты крайнего раздражения, прячась от детей за забором.
— Долго она тут продержится без своего Ромео? — спросила я, глядя, как сизый дым растворяется в прохладном вечернем воздухе.
— Месяц. Может, полтора, — пожала плечами Оксана, стряхивая пепел в пожухлую прошлогоднюю траву. — Скоро огородный сезон в полную силу начнётся, рассада попрёт, я её быстро к делу пристрою. Полоть будем с утра до вечера. Дурь из головы махом выветрится, когда к ночи спину ломить будет. А этот её квартирант сам свалит, когда поймёт, что холодильник волшебным образом не наполняется и денег на сигареты никто на тумбочке не оставляет. Замок во входной двери смени. Прямо завтра с утра. И вещи его на площадку в подъезде выставь, пусть забирает.
— Завтра же вызову мастера, — кивнула я, чувствуя, как постепенно отпускает тугой узел напряжения между лопатками.
Мы постояли ещё минут пять в тишине. Оксана докурила, бросила окурок в жестяную банку у ворот, обняла меня на прощание крепко, по-медвежьи и ушла в ярко освещённый двор, тихо прикрыв за собой калитку.
Я села обратно за руль. Салон машины казался непривычно, оглушающе пустым. Не было ни тяжёлых вздохов, ни завуалированных упрёков, ни того тяжёлого чувства вины, которое я носила в себе последние пару лет, всегда оправдывая чужую инфантильность.
Я завела двигатель, развернулась на узкой грунтовой дороге и поехала в сторону выезда из посёлка. На телефоне звякнуло уведомление от банка о начислении процентов по той самой кредитной карте. Я мельком взглянула на светящийся экран и спокойно смахнула сообщение в сторону. Долг придётся выплачивать мне. Но, выезжая на освещённое загородное шоссе, я точно знала: этот счёт за чужую жизнь стал последним.