Бабушки не стало в четверг. А в пятницу мама уже разбирала её вещи.
Я приехала к обеду и застала такую картину: мама стоит посреди комнаты, вокруг неё горы вещей, и она методично, как на работе, раскладывает всё по стопкам. «Выбросить», «оставить», «отдать». Я даже не сразу нашлась, что сказать.
— Мам, она вчера только...
— Я знаю, когда она умерла, — спокойно ответила мама, не поднимая головы.
Вот именно. Знает. Просто ей, похоже, от этого не легче и не тяжелее.
Я прошла в комнату, села на краешек кровати. Бабушкина комната пахла лавандой и чем-то ещё — каким-то очень домашним, очень её запахом. Я втянула носом воздух и почувствовала, как к горлу подступает комок.
Мама тем временем добралась до комода.
Верхний ящик, средний, нижний. Потом — до полки над кроватью. Потом остановилась.
Я проследила за её взглядом.
На полке стояла шкатулка. Небольшая, деревянная, с выжженным узором по бокам. Я её помнила сколько себя помнила. Бабушка никогда не открывала её при мне. Просто держала на полке — и всё.
Мама потянулась к ней.
— Стой.
Я сама не ожидала, что скажу это вслух. Мама обернулась.
— Что?
— Это... Бабуля говорила, что она для меня.
Мама секунду смотрела на меня. Потом чуть подняла бровь.
— Когда это она говорила?
— Давно. Я маленькая была. Она сказала — шкатулка для Машеньки, только для внучки.
Мама медленно опустила руку.
— Маша, — сказала она терпеливо, — ты была маленькая. Дети всё понимают буквально. Она, наверное, просто так сказала.
— Или не просто так.
Мама вздохнула. Развернулась и пошла в другую сторону — к шкафу. Шкатулку не взяла.
Я выдохнула. Слава Богу.
Но я заметила — она больше к той полке не подходила. Ни разу за весь день. Обходила стороной. Как будто нарочно.
Это было странно. Мама никогда ничего не обходит стороной.
На поминках я почти не говорила. Сидела, слушала, как соседки вспоминают бабушку. Все говорили хорошее — что добрая была, что всегда поможет, что пироги пекла... Тут я мысленно себя одёрнула, потому что бабушка пекла не пироги, а пряники. Но кто я такая, чтобы поправлять.
Мама разливала чай и улыбалась. Очень правильная, очень приличная улыбка.
Я смотрела на неё и думала: она ведь её дочь. Родная дочь. Почему я вообще не понимаю, что она сейчас чувствует?
Может, ничего не чувствует. Может, они просто никогда не были близки. Я не знала. Меня это никогда особо не касалось — у меня-то с бабулей всё было хорошо.
После поминок, когда все разошлись, я поднялась в комнату.
Шкатулка стояла на полке.
Я взяла её в руки. Лёгкая. Что-то внутри чуть звякнуло — металлическое. Крышка не была заперта, просто плотно притёрта.
Я поставила её обратно. Не сейчас. Не здесь.
Мама позвонила на следующий день, в половине девятого утра.
— Ты взяла шкатулку?
Я потёрла глаза. Только что проснулась.
— Да. Взяла.
Пауза.
— Зачем ты её взяла.
— Она бабулина. Она для меня.
— Маша, — голос у мамы был ровный, почти без интонации, — там могут быть документы. Или ценности. Это нужно разобрать вместе.
— Хорошо, разберём вместе.
— Привези её.
— Мам, я привезу её, когда у меня будет время. Не сегодня.
Она помолчала.
— Ладно, — сказала она наконец. — Хорошо.
И повесила трубку.
Я уставилась в потолок. Что-то во всём этом было не так. Мама не говорит «ладно» и не соглашается с первого раза. Никогда. Это вообще не её слова.
Значит, она решила подождать.
Милое дело.
Шкатулку я поставила на свою полку и два дня на неё смотрела. Потом всё-таки открыла.
Внутри было несколько вещей. Старая брошь с синим камнем — я её помнила, бабуля иногда надевала на праздники. Свёрнутая в трубочку бумажка. И ещё один предмет, который я не сразу опознала: маленький ключ на верёвочке.
Брошь я отложила. Ключ повертела в руках — непонятный, небольшой, явно не от квартиры.
Развернула бумажку.
Бабушкин почерк — крупный, немного дрожащий. Она в последние годы писала только крупно, потому что зрение уже не то.
Я читала медленно. Раз. Потом ещё раз.
Потом села прямо на пол, потому что ноги как-то сразу стали ватными.
На третий день позвонила тётя Нина — мамина сестра, она живёт в соседнем городе, на поминки не приехала, прислала только венок.
— Маш, ты шкатулку нашла?
Я помолчала секунду.
— Нашла.
— И что там?
Вот это было интересно. Тётя Нина спрашивает про шкатулку. Тётя Нина, которая на поминки не приехала и которая, насколько я знала, с бабулей в последние годы почти не общалась.
— А ты знала про шкатулку? — спросила я.
— Мама говорила когда-то, — уклончиво ответила тётя Нина.
— Что говорила?
— Ну... что есть шкатулка. Для тебя.
— И?
Тётя Нина вздохнула.
— Маш, твоя мама мне уже звонила. Она говорит, ты не хочешь везти.
— Тётя Нина, — сказала я медленно, — а зачем вам обеим так нужна эта шкатулка?
Пауза. Долгая.
— Просто хотим знать, что там.
— Ладно, — сказала я. — Я вам расскажу. Позже.
И повесила трубку.
Руки у меня чуть дрожали. Я встала, подошла к полке, взяла шкатулку, открыла, ещё раз прочитала бумажку.
Бабуля знала. Она знала, что они придут.
Именно поэтому она написала: «Машенька, не показывай никому. Особенно маме. Особенно Нине. Сначала сходи по адресу...»
Я сложила бумажку. Взяла ключ.
И вот тут мама позвонила снова.
— Маша, — сказала она. — Я сейчас еду к тебе.
Она приехала через сорок минут. Я успела только спрятать шкатулку и сделать вид, что занималась чем-то обычным. Мама вошла, огляделась и сразу спросила:
— Где она?
Я пожала плечами.
— Мам, присядь. Давай поговорим.
Она не села. Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, чего я раньше никогда не видела. Не злость. Что-то другое.
Что-то похожее на страх.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке — если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →